А хуже всего, что в Норвегии принято восторгаться Швецией. Я сам восторгался, пока жил в Норвегии. Знать о Швеции я ничего не знал. Но теперь, когда узнал и прочувствовал и пытался рассказать об этом в Норвегии, никто меня не понял. Объяснить реальную степень конформизма шведского уклада невозможно. В частности, потому, что конформизм проявляется в том числе отсутствием: например, в публичном пространстве фактически нет мнений, отличных от господствующих, они вообще не представлены. Чтобы это увидеть, требуется время.
Так выглядела ситуация, когда я в тот ноябрьский вечер, поднимаясь по лестнице с томом Достоевского в одной руке и пакетом из «НК» в другой, встретился с русской. В том, что она отвела глаза, я ничего странного не заподозрил: затащив вечером коляску в чулан для велосипедов, мы частенько находили ее утром задвинутой к стене, со свороченным козырьком, одеяло иногда валялось на полу, очевидно, его швырнули торопливо и в ярости. Мы купили с рук подержанную маневренную спортивную коляску, но кто-то переставил ее под табличку «негабаритный мусор», так что в одно прекрасное утро мусоровоз ее забрал. Трудно было не заподозрить русскую. Трудно, но не невозможно. Взгляды остальных соседей тоже не светились теплом и сердечностью.
Я отпер дверь, вошел, стряхнул с ног полусапоги.
— Привет! — крикнул я.
— Привет, — ответила Линда из гостиной. В голосе ни намека на враждебность.
— Прости, что я так поздно, — сказал я, выпрямляясь; потом снял шарф и куртку и повесил ее в шкаф. — Зачитался и забыл про время.
— Ничего страшного, — сказала Линда. — Я искупала Ванью и уложила, она заснула быстро и спокойно. Повезло!
— Отлично, — ответил я и вошел к ней в гостиную.
Она смотрела телевизор, устроившись на диване в моем темно-зеленом свитере.
— Что это ты в моем свитере?
Она нажала на пульт, выключая телевизор, и встала.
— Я? Видишь ли, я без тебя скучаю.
— Вообще-то я здесь живу. И нахожусь здесь постоянно.
— Ты понимаешь, о чем я говорю, — сказала она и потянулась, чтобы поцеловать меня. Некоторое время мы стояли и обнимались.
— Я вспомнил, как девушка Эспена жаловалась, что его мама ходит в его вещах у нее на глазах, — сказал я. — Она воспринимала это как сигнал, что мама так заявляет свое право собственности на него. И что по отношению к ней это был враждебный выпад.
— Безусловно, так оно и было, — сказала она. — Но здесь только ты и я. И мы же не враги?
— Нет, конечно, ты чего это? — сказал я. — Пойду еду приготовлю. Хочешь красного вина?
Она зыркнула на меня.
— А, да, ты же кормишь. Но один бокал вряд ли опасно? Давай?
— Очень хочется, но пока подожду. А ты выпей.
— Сначала на Ванью взгляну. Она ведь спит, да?
Линда кивнула, мы зашли в спальню. Ванья спала в своей кроватке, приставленной к нашей двуспальной кровати. Она лежала как будто на коленках, выставив попу и зарывшись лицом в подушку, вытянув руку в сторону. Я улыбнулся.
Линда прикрыла ее одеялом, я вышел в коридор, взял пакеты, отнес их на кухню, включил духовку, вымыл картошку, по очереди наколол каждую вилкой, положил их на противень, предварительно смазав его маслом, поставил его в духовку, а кастрюлю с водой для брокколи — на плиту. Пришла Линда и села за стол.
— Я все склеила, и у меня готов черновой вариант, — сказала она. — Можешь потом послушать? Возможно, мне уже просто не надо ничего трогать.
— Конечно! — сказал я.
Линда делала документальный фильм о своем отце, в среду его надо было сдавать. В последние недели она несколько раз брала у отца интервью, и таким образом он вернулся в ее жизнь после многих лет полного отсутствия, хотя от его квартиры до нашей было метров пятьдесят. Я положил антрекоты на широкую деревянную доску, оторвал бумажное полотенце и промокнул их.
— Выглядят аппетитно, — сказала Линда.
— Надеюсь, вкусные, — сказал я. — Не буду говорить, сколько они стоят.
Картофелины такого микроразмера должны были запечься за десять минут, поэтому я поставил на плиту сковородку и кинул брокколи в кастрюлю, — вода как раз вроде закипела.
— Я накрою на стол, — предложила Линда. — Мы будем есть в гостиной?
— Давай, да.
Она встала, достала из шкафа две зеленые тарелки, два бокала и унесла в гостиную. Я пришел следом с вином и бутылкой минералки. Когда я вошел, она вставляла свечи в подсвечник.
— У тебя есть зажигалка?
Я кивнул, нашарил зажигалку в кармане и протянул ей.
— Скажи, так уютнее? — спросила Линда и улыбнулась.
— Гораздо, — ответил я. Открыл бутылку и налил вино в один бокал.
— Очень жалко, что тебе нельзя, — сказал я.
— Глоточек, наверное, можно, — ответила она. — Просто вкус попробовать. Но я потом, с едой.
— Отлично, — ответил я.
По дороге на кухню я снова остановился перед кроваткой Ваньи. Теперь она лежала на спине, раскинув руки в стороны, как будто ее скинули к нам вниз с большой высоты. У нее была круглая как шар голова и короткое тело, а на нем — более чем достаточно жирка. Наша патронажная сестра посоветовала нам в последний раз
Да, они в этой стране сумасшедшие.
