— Оно и хватит, — ответил он. — Но за это я хочу пригласить вас на обед. Вторник вам подойдет?
Я встретился с Линдой взглядом. Пусть решает сама.
— Подходит, — сказала она.
— Тогда так и договоримся, — сказал он. — Вторник в пять часов.
По пути в прихожую он заглянул в открытую дверь спальни и остановился.
— Здесь ты тоже покрасил?
— Да, — сказал я.
— Могу я посмотреть?
— Конечно, — ответил я.
Мы следом за ним зашли в комнату. Он встал и смотрел на стену за большой дровяной печью.
— В таком месте трудно красить, это я вам авторитетно заявляю, — сказал он. — Но получилось очень хорошо.
Ванья закряхтела. Она лежала у меня на руке животом вниз, так что лица мне было не видно, поэтому я положил ее на кровать. Роланд присел рядом на краешек кровати и взял ее за ногу.
— Хочешь подержать Ванью на руках? — предложила Линда. — Это можно.
— Нет, — сказал он. — Я уже посмотрел ее.
Он встал, вышел в прихожую, оделся. Уходя, обнял меня. У него была колючая щетинистая щека.
— Приятно было познакомиться, Карл Уве, — сказал он. Обнял Линду, снова подержался за Ваньину ногу и зашагал вниз по лестнице в своем длиннополом пальто.
Линда, избегая встречаться со мной взглядом, отдала мне Ванью и пошла в гостиную убирать со стола. Я пошел за ней.
— Как он тебе? — спросила она в воздух, не отвлекаясь от уборки.
— Симпатичный человек, — сказал я. — Но у него вообще нет заслонок против внешнего мира. Мне кажется, я первый раз вижу человека, от которого так веет уязвимостью.
— Он точно ребенок, правда?
— Да, и так можно сказать.
Она шла впереди меня, держа в одной руке составленные пирамидой три чашки, а в другой корзинку с булками.
— Ну и дедушки Ванье достались, — сказал я.
— Вот да. Что с ней будет? — сказала она без тени иронии; это был вопрос из черного угла тревог.
— Все будет хорошо, — ответил я. — Не сомневайся.
— Но я не хочу впускать его в нашу жизнь, — сказала она, ставя чашки в посудомойку.
— Если будет как сегодня, то это не страшно, — ответил я. — Он может изредка заходить на чашку кофе. Мы — иногда обедать у него. Все-таки он ей дедушка, не забывай.
Линда захлопнула дверцу посудомойки, нашла в нижнем ящике пакет с зиплоком, переложила в него три оставшиеся булочки, закрыла его и снова прошла мимо меня, чтобы положить пакет в морозильник, стоявший в коридоре.
— Этим он не удовольствуется, я знаю. Если он установил контакт, то начнет названивать. Причем только со своими неприятностями. У него нет представления о границах, пойми.
Она пошла в гостиную, чтобы принести последнюю тарелку.
— Ну, мы же можем попробовать, посмотрим, как оно будет, — сказал я.
— Окей, — сказала она.
На этих словах раздался звонок в дверь.
Что опять стряслось? Или это наша сумасшедшая?
Нет, на пороге стоял растерянный Роланд.
— Не могу выйти. Нигде не нашел кнопки, чтобы открыть дверь. Я всюду посмотрел, но не увидел. Не поможешь?
— Конечно, — сказал я. — Сейчас, только отдам Ванью Линде.
Сделав это, я обулся и спустился с ним вниз и показал, где находится кнопка — справа на стене за первой дверью.
— Теперь я запомню, — сказал он. — Для следующего раза. Справа от первой двери.
Спустя три дня мы обедали у него. Он показал нам перекрашенную стену и светился от удовольствия, пока я нахваливал его работу. С обедом он явно не успевал, Ванья спала в коляске в коридоре, поэтому мы с Линдой сидели в гостиной и болтали вдвоем, а он гремел посудой на кухне. На стене висели фотографии Линды и ее брата, рядом — их газетные интервью по поводу выхода их дебютных книг. Брат тоже выпустил книгу, в девяносто шестом, но, как и Линда, с тех пор ничего больше не публиковал.
— Он очень тобой гордится, — сказал я Линде.
Она опустила глаза и смотрела в стол.
— Давай выйдем на веранду? — предложила она. — Там можно курить.
Это оказалась не веранда, а терраса на крыше, и в просвет между двумя другими крышами можно было любоваться Эстермальмом. Терраса на крыше в двух шагах от Стуреплана; это сколько же миллионов стоит квартира? Да, она темная и прокуренная, но как раз с этим легко справиться.
— Квартира его собственная? — спросил я и раскурил сигарету, заслоняя рукой пламя зажигалки.
Она кивнула.
Ни в одном другом месте, где я жил, хороший адрес и приличная квартира не играли такой судьбоносной роли, как в Стокгольме. Некоторым образом все сводилось к этому. Если ты живешь на выселках, никто тебя всерьез не воспринимает. Вопрос «где вы живете», который тебе задают постоянно, имеет поэтому совершенно иной смысл, чем, скажем, в Бергене.
