Сегодня я наблюдал, как по улице шли два человека. Они шли под руку. Женщина и молодой человек. Женщине на вид около 50 лет. Молодому человеку около 20. Это были мать и сын. Любящая мать и больной сын. Мать была одета как типичная пятидесятилетняя женщина – типичная черная юбка ниже колен, светловатая кофточка; короткая стрижка. Я думаю, у каждого есть такая знакомая, или, быть может, даже тётя. Сын. Он был выше своей матери почти на пол головы. Худощавый, в белой рубашке с короткими рукавами и кармашком на груди, синие джинсы. Она его родила, вырастила, одевала и обувала, но он не несёт пользы обществу. К сожалению. К сожалению матери и общества. Я думаю, ее сын не способен сожалеть, ведь он болен. Он родился таким и ничем ему не помочь. Его голова все время наклонена вправо (кстати, мать шла справа от него). Правая рука как бы поддета под руку матери. Левая рука в изогнутом положении, знаете, будто ему наложили гипс и повязку. Правая нога уверенно ступает на асфальт тротуара. А левая нога плетётся за ней. Левая нога отстает, не успевает, за здоровой правой. Но всё-таки левой ноге приходится наступать. Она делает это очень неуверенно, с опаской: «а вдруг я сломаюсь». Представьте, что Ваша левая нога ниже колена сама по себе, практически безучастна. Представьте, что Ваша стопа не сгибается, и Вам приходится немножко подпрыгивать, каждый раз опираясь на эту ногу при ходьбе. Здоровый человек, шагая по тротуару, не совершает движений «вверх-вниз». А сын этой женщины как резиновый мячик – стоит ему ступить на левую ногу, так сразу – вверх, а потом на правую – вниз. Сын молчит, а мать разговаривает. Она всё время с ним разговаривает. А он безучастен, так же, как и его нога при ходьбе. Он не понимает, что с ним и где он. Возможно, он даже не осознает, что человек, идущий с ним под руку – это женщина, которая эти двадцать лет с ним нянчилась, растила его. И разговаривала с ним. Точнее пыталась. И тем лучше, не так ли? Ведь у сына этой женщины не возникает мыслей о том, что с ним случилось, почему он такой, отличный от других, почему он другой. Он просто не способен так мыслить, потому что он болен. Мы, как цивилизованное общество, обязаны помогать семьям таких людей. Но мы не можем их вылечить, не можем устроить на работу и так далее. Мы не можем дать им полезную роль в обществе. Они обречены на существование. Они даже не способны на самоубийство. Точнее будет сказать, они не способны принять решение о самоубийстве. Их интеллект не обладает такими способностями. Мне очень жаль таких людей. И жаль тех, кто находится рядом с такими людьми. Мне жаль мать этого двадцатилетнего юноши. Даже если представить на секунду, что в нашей стране разрешат эвтаназию, этот юноша не сможет принять объективное и верное решение. А мать не имеет права решать за него. Впрочем, было бы бесчеловечно позволить матери принимать подобное решение.
Дохлый номер.
Нам действительно нужно «нечто», способное вершить нашу жизнь. Но это «нечто» должно быть всеобъемлющим. Оно должно быть умнее нас, мудрее, дальновиднее. Может, мы просто нуждаемся в Боге?
К чёрту эти вопросы! Мы нуждаемся в мозгах. Да, именно, мы нуждаемся в образовании, в понимании мира. Мы же огромная биомасса, не понимающая законов естествознания. У нас ведь и так есть регулирующие системы, для чего тогда Бог? К примеру, есть естественный отбор. С точки зрения эволюции гены этого юноши дефектны, они не помогают ему приспособиться к условиям среды. Следовательно, эти гены не должны передаться следующим поколениям. Естественный отбор удалит эти гены. Вы спросите: «Как?». Юноша не сможет иметь детей. Он тупиковая ветвь развития. Он не передаст свои гены в популяцию. Жестоко, не так ли? Но это суровая правда. Таковы законы природы.
Искра жизни XX /2011.Осень. Четвертый курс/
Сергеев Анис Иванович.
Все стало неинтересно. У каждого такое бывает. Порой хочется сказать: "Да пропади всё пропадом". К черту всё. Ищешь в чём-то смысл, мечтаешь, но всё тщетно. Так же считал мой однокурсник. Я его сейчас вспомнил беспричинно. Вы скажете, что у всего есть своя причина. Возможно, Вы правы. Но однокурсника я просто вспомнил. Он был тихоней.
