— Не беспокойтесь! Он убережет себя и сам, — воскликнул тот, о ком с заботой говорила больная. Гондольер Орселли стремительно вошел в хижину.
Нунциата улыбнулась и бросила взгляд признательности на лик Пресвятой Девы.
Трое детей, спавшие до сих пор, чтобы забыть мучивший их голод, выскочили из угла и окружили старшего брата с признаками величайшей радости. Один кинулся к нему на шею, другой ухватил его за руку, а самый маленький вцепился в его плащ.
Орселли тихо отстранил от себя нетерпеливых детей.
— О, бедность, бедность, как страшна ты! — проговорил глухо гондольер. — И люди, и море безжалостны к нуждающимся. Что будет с вами? Невод мой почти пуст, а между тем нужда растет все больше и больше, и в народе носится слух о новых податях... Бедная Беатриче, — прибавил Орселли с грустной улыбкой. — И тебе также придется платить за право петь на улицах!
— Да, это тяжело! — согласилась со вздохом Нунциата. — Но делать нечего! Мы можем еще обратиться в тяжелую минуту к Сиани.
— Сиани?! — проговорил гондольер с грустью. — И ты рассчитываешь на его помощь?!
— Разумеется! — возразила с одушевлением мать. — Кто же может отнестись так сочувственно к чужому положению, как не благородный и честный Валериано?
— Ты говоришь правду, но знаешь ли ты о новом несчастье?
— Нет! Разве что-нибудь случилось?
— Да, — отвечал мрачно Орселли. — Сиани разорены: имущество их конфисковано, и, может быть, не сегодня, так завтра сам благородный Валериано придет сюда с просьбой дать ему кусок хлеба и приютить его на ночь.
Гондольер смолк, и в комнате на минуту воцарилась полнейшая тишина.
— Но что же могло вызвать такое несчастье? — спросила едва слышно больная.
— Неудача, которую потерпел Валериано в Константинополе, — отвечал нехотя Орселли. — Он подвергся преследованию Совета десяти. Кроме всех других несправедливых подозрений, его обвиняют в измене Венецианской республике.
— В измене?! — произнесла с ужасом Нунциата. — Но это ведь немыслимо. Разве возможно допустить, чтобы такой честный человек и такой горячий патриот, как Валериано Сиани, мог пойти на подобную низость?
— Он вел себя благородно, — сказал гондольер, — но обстоятельства сложились таким образом, что все говорит против него и...
Плач детей не дал ему закончить. Малютки были голодны; из глаз их падали крупные слезы, но они сидели на прежнем месте, не смея подойти к брату, который избегал их взглядов.
— Неужели же нужно воровать, чтобы накормить эту голодную ватагу? — проговорил Орселли голосом, похожим на шепот. — Молчите и не надоедайте мне! — прикрикнул он на детей, но тотчас же смолк и облокотился на стол, подавленный наплывом самых безотрадных мыслей.
Нунциата протянула сыну свою исхудалую руку.
— Не горюй, мой дорогой, — сказала она с нежностью. — Нищета еще не так ужасна, только бы Господь дал здоровья и сил для борьбы с нею. Но оставим это. Я сильно боялась за тебя. Весь квартал в тревоге. Не случилось ли еще новых несчастий?
— Как же! Еще десять рыбаков исчезли в Зуечче. Женщины кричат и плачут, вероятно, о том, что никому не пришло в голову похитить и их...
— Будь осторожен, Орселли! — заметила старуха, указывая на Беатриче. — Разве можно шутить так при девушках?
— О, матушка, мне вовсе не до шуток! — возразил Орселли. Но мне очень хотелось бы отвлечься... Нелегко же мне видеть, что у вас нет даже хорошей постели, не говоря уже о том, что не на что послать за доктором и купить вам лекарств... А между тем вы были всегда примерной матерью, трудившейся без отдыха, чтобы только прокормить своих бедных детей... Да будь вы богаты, тогда и болезнь-то не коснулась бы вас...
— Не ропщи, дорогой мой! Разве Бог не наградил тебя смелостью и сильными руками?
— Руки-то у меня есть! — возразил гондольер. — Но разве они принесут пользу, если для них не будет дела или придется платить новый налог? Я весь в долгах, и если наши кредиторы не побоятся Бога, то вытолкают вас отсюда всех, а меня посадят в тюрьму. Вы умрете со спокойной совестью, но все же умрете. Дети будут томиться от голода, и их, может быть, отправят в какой-нибудь приют. Беатриче же, наша нежная голубка, слишком хороша, чтобы избежать сетей богатых и знатных жителей Венеции и иссохнуть в четырех стенах, — заключил он, взглянув на сидевшую вблизи сестру.
— Молчи, Орселли, молчи! — воскликнула девушка, покраснев до ушей.
— Зачем мне молчать?.. Можно ли поверить, что ты не была бы счастлива, если б сделалась фавориткой какого-нибудь патриция, который надел бы на тебя ошейник со своим именем, как это делают с любимой собакой?
— Орселли, ты сходишь с ума!.. Неужели же ты считаешь меня способной...
— Ты женщина, — перебил гондольер сурово, — и, разумеется, не сможешь бороться, как мужчина, со всеми невзгодами, порождаемыми бедностью.
— Не сердись на меня, — вмешалась старуха, — но я уверена, что ты несправедлив к Беатриче: она добрая и честная девушка.
— Не спорю, матушка, но все-таки скажу: нищета ужасна, и немногие из людей могут устоять против искушения окружить себя благами, даруемыми фортуной.
