— Я хочу есть, мама, — пролепетал маленький белокурый мальчик, которого Беатриче старалась убаюкать.
— Слышали, матушка? — спросил молодой человек, ударив кулаком об стену, так что ребенок испугался и замолчал. — Я не тунеядец и не пьяница, а должен выслушивать подобные жалобы... Как же тут не проклянешь день, в который родился на свет?!
— А заодно — и мать, родившую тебя, — проговорила Нунциата печально.
— О, я этого не говорил и не думал, матушка, — прошептал смущенный донельзя Орселли. — Но этот детский плач раздирает мне душу. Если я вдруг исчезну, как мои товарищи, что будет тогда с вами?.. Ведь вы станете пищей для рыб Адриатики?!
Он горько рассмеялся.
Старуха бессильно опустила голову, но Беатриче подошла к гондольеру и проговорила серьезно:
— Дорогой брат, тебя называют Орселли ле Торо[14], и ты вполне оправдываешь это имя как по своей силе, так и по упрямству. Притом я уж, кажется, говорила тебе, что сильно надеюсь на помощь великодушной Джиованны ди Понте. Да и кроме нее немало добрых людей в Венеции... Тебе наверняка известно, что отец Джиованны считается надежным покровителем всех бедных гондольеров Венеции.
— Это так, — возразил нетерпеливо Орселли, — но и его не пощадило несчастье. Ты разве не слышала, что Мануил Комнин, этот воплощенный демон, захватил у него восемь кораблей с товарами? Может быть, Бартоломео совершенно разорен, хотя он и продолжает давать роскошные пиры.
— Это ничего не значит, брат мой: синьорина не оставит нас. Она очень добра и, кроме того, знает, что я молочная сестра дорогого ей Валериано Сиани.
— Напрасно ты так доверяешь богачам, милая Беатриче, — перебил гондольер. — Они почти все бездушные эгоисты... Но посмотри, как бледнеет матушка... А дети жмутся друг к другу и тихо плачут... О нет, я не могу больше выносить это зрелище! Пойду искать помощи у рыбаков Сант-Блеза, несмотря на запрещение выходить по ночам. Если же ничего нет и у них, то делать нечего: придется побеспокоить просьбой сенат и дожа... Дож называется нашим отцом и покровителем и, следовательно, он не должен отказать в помощи нам.
— Не ходи, брат! — сказала девочка, загородив ему дорогу. — Лучше я пойду к синьорине Джиованне.
— Ты должна оставаться с детьми, да и мать нуждается в тебе, — перебил Орселли сердито. — Я не могу быть сиделкой... Мои грубые руки не привыкли обращаться с больными.
С этими словами гондольер вытащил из-под кучи мха тесак и спрятал его в рукав своей голубой туники.
— Как! Ты берешь с собой оружие?! — воскликнула Беатриче с испугом. — Но разве ты забыл, что это запрещено под страхом смертной казни... Нет, Орселли, я не позволю тебе идти на верную гибель!
— Чем же прикажешь защищаться в случае нападения? — произнес молодой человек. — Не мешай же брату взять лучшего друга, который не изменял ему никогда...
— Но тебя казнят, если увидят тесак, — твердила девушка, вырывая оружие у брата, который противился усилиям сестры.
Во время этой борьбы тесак вывернулся из рук гондольера и поранил слегка руки Беатриче. Увидев кровь, Орселли побледнел.
— Прости меня, Беатриче, — произнес он с волнением. — Ты права... Я повинуюсь тебе и не возьму оружия.
Он собирался уже выйти из комнаты, как в это время дверь отворилась, и на ее пороге показались две женщины, закутанные в длинные накидки из зеленой шерстяной материи. Молодой человек почтительно снял свою шапку. Когда одна из посетительниц откинула с лица капюшон, ему показалось, что он видит перед собой одну из тех богинь, статуи которых наполняли залы дворца венецианского дожа. Беатриче захлопала в ладоши и воскликнула радостно:
— Я так и знала, что это синьорина Джиованна... Ну, теперь ты не уйдешь, Орселли!.. О, синьора, как нам благодарить вас за ваш приход!.. Этот упрямец хотел рискнуть своей жизнью ...
Беатриче плакала, смеялась и прыгала в одно и то же время, между тем как прекрасная Джиованна всматривалась с ужасом в нищенскую обстановку этой хижины. Дети робко смотрели на посетительницу, словно считали ее каким-то сверхъестественным существом. Маленькая певица подвела их к Джиованне ди Понте.
— О маленькие трусы! — сказала она. — Неужели вы боитесь синьорины? Вы должны полюбить ее. Она такая сострадательная к бедным и никогда не приходит с пустыми руками — помните это, лакомки!
Беатриче снова рассмеялась.
— Однако вы ужасно бледны и как будто похудели, мой добрый ангел, — продолжала она, обращаясь к синьорине. — Ну, Орселли, что же ты стоишь, как пень! Сними с синьоры накидку... Разве ты не видишь, что она вся промокла под дождем. Берегите свои ножки, синьора: в полу громадные щели...
Орселли, смутившийся от неожиданного появления дам, немного оправился и снял своими неуклюжими руками накидки с Джиованны и ее служанки, после чего Беатриче подвела первую к своей больной матери.
— О синьорина, как благодарить вас! — проговорила с чувством Нунциата. — Вы оставили прекрасный дом во время дождя и бури, чтобы посетить нашу хижину... Боже мой, тут нет даже и скамейки, на которую вы могли бы присесть, — добавила она, обводя глазами бедную обстановку лачуги.
