— Зоя, дочь Никетаса, в Венеции! — проговорил Орио, едва веря своим глазам. — Вот действительно неожиданная встреча!.. Но что же делает этот дерзкий невольник?
Заккариас тащил за собой девушку, которая схватила кубок и бросила его на пол. Орио хотел было встать, чтобы защитить ее, но им овладела внезапно необыкновенная слабость, и он был принужден снова опуститься в кресло. Веревка между тем стягивалась все крепче и крепче вокруг шеи бедной Зои. Укротитель оставался равнодушным зрителем совершающегося преступления. Тогда немой слуга приблизился к убийце и положил свою морщинистую руку на его плечо. Побледневший Заккариас выпустил веревку.
— Синьор Орио, — проговорила Зоя. — Ты друг Сиани, и я не хочу, чтобы ты был обманут этими улыбающимися масками. Это все твои враги. Вглядись в них повнимательнее, и не пей больше ни капли этого вина!
Она видела с отчаянием, что патриций, мысли которого начали путаться, не понимает ее. Вся эта мрачная сцена казалась ему сном. Он забыл даже о своем поручении и мог только любоваться этой прекрасной девушкой, обворожившей его еще в Константинополе. Зоя напомнила ему блестящие празднества Бланкервальского дворца, веселые прогулки по островам Босфора, утонченность греческих нравов, и он страстно желал увидеть, чтобы она танцевала перед ним, словно послушная раба. Патриций не мог рассуждать здраво и отвечал девушке одними только любезностями.
— Каким чудом попала ты в Венецию, божественная гречанка? — спрашивал он с улыбкой. — Тебе захотелось увидеть моего бедного Валериано? Увы! Здесь не придется тебе покорить так легко это непокорное сердце. Брось же мечтать о любви Сиани. Он умер для тебя, но зато я, его брат, товарищ по оружию и поверенный его дум, я жив. Забудь же его, прекрасная Зоя, и сядь ко мне. Будем говорить о нем, если хочешь, так как я не принадлежу к числу эгоистов. Когда же я расцелую твой красивый лоб и скажу тебе сладостное «люблю», представь, что это говорит Сиани, ведь у нас с ним почти одинаковые голоса. Я готов любить всех хорошеньких девушек, подражая древним, которые отдавали всем богам равную честь. Поверь, что я не претендую быть единственным обладателем сердца прекрасной женщины…
— Бедный безумец! — произнесла с грустью Зоя, содрогавшаяся при виде такой беспечности. — Ты шутишь и смеешься, как дитя, играющее на краю бездны.
— Твое сравнение очень мило и вполне достойно ученицы мудрой Анны Комнин. Но ты напрасно думаешь, что кубок хиосского вина может лишить меня рассудка.
— Это так, но ты выпил не вино, а яд.
— Яд?! — повторил Орио, машинально стараясь подняться, хотя и не имея сил сделать это. — Яд?.. Что? Ты заговариваешь мне зубы? Ты хочешь, чтобы я забыл твое обещание танцевать… Но я помню его, ты должна подражать полету пчелы с той неподражаемой грацией, которая может зажечь кровь даже мертвого. Ты на самом деле пчела с легкими крыльями, золотым корсажем и стальным жалом, уязвляющим сердца!.. Ты говоришь, я выпил яд? Но с какой же стати будет потчевать меня ядом старый Андрокл? Мы только что заключили с ним союз, и я служу порукой того, что сенат осыплет его милостями. Нет, ты ошибаешься, Зоя… Я выпью еще кубок этого благородного хиосского и сожму тебя в объятиях, даже если бы ты и была страшнее фурии!
— Вы все такой же легкомысленный и неосторожный, каким были и прежде, синьор Орио, — сказала молодая девушка с состраданием. — Неужели вы не узнали человека, служившего вам сейчас виночерпием?
Патриций перенес свой блуждающий взгляд на Заккариаса и как будто старался что-то припомнить. Заккариас рассмеялся:
— Не затрудняйте себя, дорогой синьор, — проговорил он, — я выведу вас из вашего заблуждения.
Он быстро сорвал накладные волосы и бороду, и Молипиери увидел перед собой эту львиную физиономию, которая внушала туркам и арабам ужас, а грекам уважение.
— Измена! — воскликнул изумленный венецианец. — Мануил Комнин!.. Он… в Венеции! Он издевается над святым Марком, укрывшись в этом Львином Рву… О, подлый Андрокл! Я поверил твоей лжи, но, гром и молния, целый полк варягов не помешает мне защищаться и отмстить за себя!
Цезарь расхохотался.
— Зоя была права, назвав тебя сумасшедшим, так как ты унизился до роли шпиона. Дож Виталь Микели заставляет тебя исполнять всевозможные унизительные поручения — вероятно, в виде наказания за твою прежнюю оплошность? Но ты не способен быть даже шпионом. Шпионы не осушают кубков с подозрительным вином и не распинаются перед каждой встречной танцовщицей. Они запоминают лица, взгляды и звуки голоса, не доверяют улыбкам, заверениям в дружбе и клятвам. Что ты толкуешь о мщении? Неужели ты думаешь, что я опасаюсь твоих угроз? Нет, синьор Орио, если я позволил прекрасной Зое предостеречь тебя, если я не хотел видеть тебя умирающим у моих ног от яда, то это потому, что мной приняты все предосторожности. Я простил тебя, надменный венецианец, из уважения к Сиани!
