«Тысяча проклятий! Эту бесчувственную и трусливую чернь не расшевелишь ничем», — думал с досадой Азан.
Между тем, пока происходило все это, Доминико куда-то скрылся. Девушка ломала руки в отчаянии и шептала машинально:
— О, если бы был здесь мой брат! Этот негодяй не осмелился бы обижать нас… Но Орселли еще вернется и…
Зловещее лицо далмата, наклонившееся над нею, не дало ей закончить.
— А! — воскликнул Иоаннис, схватив руку певицы. — Так тебе известно, куда бежал твой брат? Ты угрожаешь нам его местью?
Изумленная Беатриче взглянула на далмата, и грудь ее вздохнула свободнее.
— Неужели это правда, неужели Орселли нашел возможность бежать? — воскликнула она в сильном волнении.
Далмат не сводил глаз с лица девушки.
— Напрасно ты притворяешься изумленной! Ведь ты сейчас проговорилась сама, — заметил он холодно. — Лучше признавайся честно, что ты знала о его побеге и что тебе известно, где он находится, — добавил он с угрозой. — Мне приказано разыскать его, и я сумею заставить тебя указать мне его местопребывание.
Беатриче рассмеялась.
— Вы сделали, однако, большой промах, несмотря на всю вашу хитрость, синьор Азан, — сказала она весело. — Я действительно не знала, что Орселли нашел средство вырваться из рук своих тюремщиков, а вы избавили меня от большого горя, сообщив мне эту приятную новость… Разве бы я плакала, если б знала, что мой брат свободен?.. Благодарю Тебя, Пресвятая Дева, за Твое Милосердие! Нунциата увидит снова своего сына!.. Мы все расцелуем его. Маленькие-то как будут рады ему… А обо мне уж и говорить нечего!
Азан позеленел, и губы его произнесли проклятие.
Но Беатриче не обратила на это внимания.
— Радуйтесь, друзья мои! — проговорила она, возвышая голос и обращаясь к толпе. — Орселли свободен и скоро придет к нам. Мы будем иметь в его лице заступника перед дожем Виталем Микели, который обязан брату благодарностью, потому что тот спас ему два раза жизнь во время бури. В случае же нужды Орселли ле Торо поднимет знамя гондольеров и сумеет добиться уничтожения подати.
Азан Иоаннис оставался бесстрастным.
— Не надейся обмануть меня притворством, — произнес он холодно. — Я приказываю тебе указать мне убежище мятежника.
— Я могу и не послушаться этого приказания, — воскликнула Беатриче. — Не надейся, чтобы я выдала когда бы то ни было своего брата! Я сейчас не знаю, где он скрывается, но если бы и знала, то все-таки не доверила эту тайну тебе — бывшему лакею Бартоломео ди Понте.
— Клянусь, что я подвергну тебя пытке, если ты будешь сопротивляться, — проревел взбешенный Иоаннис.
— А вы уж успели стать и палачом, синьор Азан! — воскликнула со смехом Беатриче. — Право, вы делаете быстрые успехи во всем, конечно, за исключением чести. У вас ежедневно прибавляются новые достоинства и преимущества. Вы устраиваете соколиные охоты не хуже любого принца. Вы имеете сбиров, чтобы пытать людей — чуть ли не детей, не оказывающих вам слепого повиновения… Это все делается, конечно, из подражания тиранам, на которых вы насмотрелись в Константинополе. Но свободному венецианскому народу могут и не понравиться такие милые привычки.
Толпа одобрила эти слова громкими рукоплесканиями, и Иоаннис понял, что ему пора продолжать путь, но в это время он увидел возвращающегося Доминико, на лице которого выражалась живейшая радость. Сборщик притворился, что не заметил этой радости, и повернулся к стоявшему поблизости продавцу овощей. Доминико подошел к маленькой торговке и шепнул ей:
— Далмат сказал правду — Орселли действительно убежал. — Он скрывается невдалеке отсюда и не даст тебя больше в обиду…
Но едва гондольер успел произнести последнее слово, как был схвачен сбирами и связан по рукам веревкой. В тот же миг над его ухом раздался насмешливый голос Азана.
— Кто укрывает у себя беглецов или не выдает их, обвиняется в мятеже и наказывается немедленно по закону, — произнес он. — Если ты, зная убежище Орселли, не укажешь его нам, то будешь отправлен на галеры вместо него. Если Беатриче откажется помочь нашему розыску, она будет продана в рабство, а на вырученные за нее деньги мы наймем человека, который мог бы лучше Орселли владеть оружием.
— Перестаньте говорить вздор, — перебила гордо Беатриче. — Разве свободная венецианка может стать невольницей? Нет, почтеннейший Азан, вы опять злоупотребляете именем дожа и именем сената. Венецианских жен и дочерей нельзя продавать, как скот или товар.
— А! Ты не веришь мне! — воскликнул далмат. — Ты, очевидно, забыла, что мятежники считаются смертельными врагами республики, которых следует уничтожать для ее же блага… Антонио, — обратился он к одному из сбиров, — прочтите декрет сената относительно непокорных граждан, к которому приложена печать нашего светлейшего дожа Виталя Микели.
Рыбаки и торговцы приготовились слушать.
Увы! Декрет в полной мере соответствовал строгим внушениям сборщика. Все повесили головы, а Азан проговорил торжествующим голосом:
