— Пусть погибает вся вселенная, только бы ты осталась жива, Джиованна! — ответил Сиани. — Ты должна знать, что все остальные люди не имеют для меня никакого значения, что в тебе одной заключается вся цель моей жизни, все мое счастье и блаженство! Разве я могу быть равнодушным зрителем твоих страданий, слышать твои стоны, видеть, как ты будешь постепенно превращаться в безобразный труп, испытывая адские муки, и в то же время стоять перед тобой с сознанием своего бессилия помочь тебе? Нет, это невозможно!.. Сжалься надо мной, уступи моим просьбам!.. Наконец, если ты не послушаешься меня и не последуешь за мною добровольно, я заставлю тебя силой сделать это.
Девушка хотела было что-то сказать, но появление новых лиц остановило ее на полуслове. Это были Заккариас, Кризанхир и Аксих, сопровождаемый своим верным львом, глаза которого сверкали и искрились каким-то странным фосфорическим блеском.
Заккариас подошел торопливо к Джиованне и поклонился ей по всем правилам утонченной вежливости.
— Синьорина, — сказал он, — ваш отец поручил мне отыскать вас и проводить до дому, так как не улицах теперь неспокойно, а ваша Франческа плохая защитница.
Джиованна узнала в говорившем и его спутниках мнимых разносчиков, которые были свидетелями сватовства Азана, и сочла это предложение ловушкой.
— Синьор Сиани, благоразумно ли будет с моей стороны доверяться этому незнакомцу? — спросила она, обращаясь к патрицию.
— Право, не знаю, — ответил он, окинув греков высокомерным взглядом. — Изо всех этих подозрительных личностей я знаю только фигляра Андрокла.
— Ты обладаешь весьма дурной памятью, Валериано Сиани, — проговорил с улыбкой Заккариас, — если забыл человека, которого предлагали тебе убить… Вглядись лучше в мои черты! — добавил он, срывая капюшон, скрывавший наполовину его лицо.
Молодой человек отшатнулся.
— Пресвятая Дева, возможно ли это! — воскликнул он невольно. — Неужели я вижу перед собой Комнина?
Заккариас усмехнулся.
— А вы не ожидали этой встречи, благородный Сиани! — спросил он, устремив на патриция свой орлиный взгляд.
— Конечно, кто же мог бы подумать о таком безрассудстве?
— Безрассудство?! — повторил весело Мануил. — Так вы находите, что я поступил неосмотрительно, посетив вашу родину?
— Разумеется! — возразил быстро патриций. — Вы попались как зверь в капкан охотника. Я знаю теперь, кто вы, и спасу Венецию, выдав вас, кому следует.
Легкая улыбка пробежала по лицу императора.
— Безрассудный! — проговорил он. — Знайте, что судьба республики находится в полной мере в моих руках: я ознаменовал свое прибытие сюда междоусобными раздорами и чумой, и я бы мог стать не далее как сегодня повелителем Венеции. Но Венеция победила меня, послав мне встречу с прекраснейшей из своих дочерей. Честолюбие мое угасло с того мгновения, как я встретил Джиованну ди Понте. Я чувствую теперь только одно страшное, непреодолимое желание — быть любимым этим прелестным существом. Я оставляю Венецию без малейшего сожаления. Я не хочу больше проливать кровь из-за приобретения лишнего куска земли… Да и в самом деле, на что он мне, мне, императору Востока?.. Я хочу лишь одного: любви очаровательной Джиованны ди Понте. Отдайте ее мне, и я оставлю навсегда Венецию и не буду вмешиваться в ее судьбу. Я говорю на этот раз совершенно искренне и требую такого же искреннего ответа… Джиованна, — продолжал с волнением Мануил, обращаясь к изумленной девушке. — Я люблю вас так, как еще не любил никого раньше, и, если вы ответите мне взаимностью, я увезу вас отсюда в Константинополь и возведу вас на византийский трон. Скажите же мне, согласны ли вы исполнить эту просьбу, согласны ли стать женою Комнина?
Молодые люди молчали, изумленные и испуганные таким неожиданным признанием цезаря.
Сиани опомнился первым.
— Император Мануил Комнин, — проговорил он, — забывает, что здесь не Бланкервальский дворец, где воля его считается законом. Здесь — Венеция, которая вовсе не расположена поощрять его прихоти. Достаточно одного слова дожа и…
— Синьор Валериано, вы не дождетесь от трупа никаких слов! — перебил с усмешкой Мануил.
— Что вы хотите сказать? — воскликнул патриций. — Виталь Микели…
— Умер и от весьма опасной болезни, а именно от удара ножом! — ответил спокойно Комнин.
Молодой человек опустил голову, ошеломленный такой новостью, но через минуту он поднял ее и взглянул на императора.
— Если в Венеции нет более дожа, — сказал он с грустью, — то у нее остается еще Совет сорока.
— Вы ошибаетесь: этого Совета тоже больше нет.
— Что вы говорите?!
— Истину! Венеция осталась без правителей и находится во власти народа, опьяневшего от резни и излишеств. Теперь вы видите, Сиани, что угрозы ваши имеют не больше веса, чем мыльный пузырь, и что мне бояться некого. Оставь же мысль противиться моим желаниям, я сильнее тебя, и Джиованне ди Понте не избежать повиновения мне.
