Это гипертрофированное чувство чести, равносильное гордыне, по-видимому, сводится к самолюбованию, свойственному испанцам. Оно еще не исчезло, хотя другие характерные черты семнадцатого века — как обостренное чувство ревности,— похоже, уже изжиты из их характера. Любопытный пример этого amor ргорло[45] приводится в книге о Наварре, написанной наваррцем всего несколько лет назад{110}. Ирибаррен рассказывает, как нестерпимо бывает для жителя Тафаллы получить прозвище fato, то есть хвастуна. Однажды парень, принимавший участие в фиесте, ворвался в дом деревенского старосты, спасаясь от группы молодых людей, преследовавших его; он только что ранил ножом одного из них. «Что случилось?» — спросил его хозяин дома. «Я убил человека»,— ответил мальчик, положив на стол окровавленный нож. «И что же ты собираешься теперь делать, desgradado[46]?» — «Я сдамся Guardia Civil{111}, как только смогу это сделать».— «Но ведь ты никогда не был таким уж драчливым!» — «Нет, но он сам напросился. Мы поспорили о том, не пригласить ли нам на фиесту в следующем году оркестр, а не волынщиков. И тут мы оба завелись. Он оскорбил моего отца, но я молчал. Он сказал бог знает что о моей матери, но я не произнес ни слова. Он перед всеми оклеветал мою сестру, но я только закусил губу и продолжал молчать. Но затем, дон Вентура, он назвал меня fato — и кровь бросилась мне в голову».
Причины сексуального возбуждения при виде крови еще требуют своего научного исследования. По-видимому, испанцы семнадцатого века чувствовали эту связь, хотя, вероятно, и неосознанно. Бордели располагались поблизости от арен для боя быков, и afidonados[47] отправлялись туда после окончания зрелища в сладострастной горячке от увиденного. (В Древнем Риме бордели строили над цирками, где проходили бои гладиаторов.) Кающиеся флагелланты[48] во время процессии, когда их мысли, как предполагалось, были устремлены к Богу, хлестали себя с такой жестокостью, проходя мимо красивой женщины, что забрызгивали ее кровью. Это считалось великим знаком внимания, за который дама благодарила caballero[49] с истинно испанским изяществом.
В восемнадцатом веке шевалье де Бургонь однажды в Великую пятницу[50] увидел в городе Эстремадура молодую женщину, одетую в платье ослепительной белизны. «Ожидая с нетерпением самобичевателей, она подошла к окну, расположенному на уровне улицы, и была отделена от нее только решеткой. Флагелланты остановились перед ней и принялись себя хлестать. В одно мгновение ее покрыли потоки крови, бившей из ран. Кажется, она получала удовольствие, видя, как ее одеяние пропитывается этой жуткой росой. Стало ясно, зачем она надела белое платье... Полагаю, что возлюбленный этой молодой женщины был одним из участников шествия». Королевский указ, запрещавший это занятие, пришлось издавать заново в 1799-м и 1802 годах.
В Галисии (как и в Южной Франции) менструальная кровь использовалась женщинами в качестве любовного напитка. Несколькими каплями крови сбрызгивали ветчину, приготовленную матерью девушки, и неподатливый молодой человек съедал это блюдо,— рецепт гарантировал, что уже через двадцать четыре часа он начнет томиться от любви.
Испанские остроумие и находчивость в любовном диалоге в те времена — да и сейчас — поражали иностранцев; изоляция мужчин от женщин и драконоподобные дуэньи не мешали испанцам находить удобные случаи для демонстрации собственного дара красноречия. «Они запирают своих женщин,— отмечал Бодин,— и не дозволяют им появляться рядом с мужчинами, даже в церкви их разделяет перегородка». В бытность послом в Англии он услышал, как испанский посланник Мендоса осуждает «грязный обычай, когда мужчины и женщины сидят в церкви вместе, без разбора; но доктор Дейл, глава королевской канцелярии, вновь заметил ему, что этот обычай действительно может считаться грязным в Испании, жители которой не способны удержаться от похотливых мыслей в святых местах, но не у нас».
Ревнивые испанские мужья, взбешенные дерзостью, с которой кавалеры крутились вокруг чаш со святой водой в церквах Мадрида, подали петицию папскому нунцию, который после этого издал декрет, запрещавший мужчинам, под страхом отлучения от церкви, подносить женщинам святую воду. Это подношение святой воды неизменно сопровождалось непристойными замечаниями и комплиментами, на которые дамы отвечали несколькими весьма уместными словами, ибо, как отметила госпожа д’Ольнуа, «надо признать, что они хорошо знают, какие слова следует сказать — остроумие подсказывает им немедленный ответ».
