Если верить Баллестеросу, в Мадриде насчитывалось более восьмисот борделей. Для того чтобы поступить в mancebia, девушка должна была быть двенадцатилетней, утратившей девственность, сиротой или отпрыском неизвестных родителей. Прежде чем заняться этой профессией, ей следовало предстать перед магистратом, который пытался убедить девушку отказаться от ее намерения. Если все же она настаивала, то получала от него документ на право стать manceba. Властям не оставалось иного выбора — ведь вокруг увивалось так много пронырливых селестин.
Брюнель, французский посол в Испании, говорил, что проститутки окрашивали свои интимные органы, а также лицо, в красный цвет. Характер этих дам представлял собой любопытную смесь чувственности и мистицизма, и они часто принимали участие в религиозных процессиях.
В Севилье (где можно было снять на день небольшие комнатки, называемые boticas[56]) обитательниц борделя водили по воскресеньям к мессе; одна набожная женщина специально для этой цели основала часовню. Архиепископ Педро де Кастро установил у двери борделя алтарь и распятие и велел закрывать заведение в дни праздника Пресвятой Девы. Кроме того, права заниматься профессией manceba не имели женщины, носившие имя «Мария».
На протяжении всего восемнадцатого века, когда трон занимала чужеземная династия — дом Бурбонов — и французские обычаи угрожали погубить все истинно испанское, народ сопротивлялся этому — не аристократия или интеллектуальная элита, но именно народ Испании, с его неистовой гордостью, с его самонадеянным бахвальством, с его склонностью к насилию. Он желал сохранить всего лишь свой традиционный образ жизни, недалеко ушедший от бандитизма и романтики с большой дороги. В конечном счете такая жизнь была обречена на исчезновение под натиском материального прогресса. Но живописное сопротивление иностранщине успело породить популярные представления об Испании яркой, романтичной — Испании majos, majas и chulos[59], которых обессмертил Гойя.
«В личности majo— писал Бланко Уайт,— смешаны были андалусские бахвальство и остроумие, валенсийская веселость, кастильские суровость и красноречие; его отличали своеобразные произношение и жесты, манеры, исполненные мрачной и холодной напыщенности, грозной суровости, которая не смягчалась даже в присутствии любовницы. Он носил характерный наряд: тесно облегающие брюки, туфли на пряжках, короткий камзол, широкий кушак, в котором был спрятан складной нож. Свои длинные волосы он покрывал сеткой и обертывал вокруг шляпы, нередко высокой и остроконечной. Широкий плащ и черная сигара довершали его театральный облик. Его спутница, maja, ходила в пышной юбке, расшитом корсаже с глубоким вырезом, шарфе или кружевной мантилье и с гребнем в высокой прическе. Зачастую за подвязкой своего левого чулка она носила также короткий кинжал в ножнах, поскольку всегда была готова принять участие в ссорах, которые провоцировал majo с его пылкостью и строгим кодексом чести. Majo и maja жили вместе безо всяких брачных формальностей. Они отличались глубоким отвращением к иностранному влиянию и развязным поведением, и их квартал в Мадриде — Ла-вапиэс — был совершенно не похож на другие». Хотя majo и считался ревнивым мужем, иногда maja брала себе в любовники другого majo, а также обзаводилась богатым другом из высших слоев общества, который платил по ее счетам. Молодые аристократы любили посещать трущобы и общаться с majos. Между ними всегда существовала определенная близость. (Народ Испании никогда не пытался подражать знатным особам; все было как раз наоборот. Императрица Евгения велела изобразить себя в платье maja. Один английский путешественник, говоря о небольшом кинжале в разукрашенных ножнах, заткнутом за пояс maja, писал: «Я видел один из них на днях, его отослали из Севильи некоей молодой даме, написав на нем на андалусском диалекте: “Ты не нуждаешься во мне — ибо можешь убивать одними глазами”».)
В то время как в бедных и живописных кварталах столицы majos соблюдали традиционные испанские обычаи, высшие классы подражали французам, порождая манерных petits-maitres[60], или итальянцам с их cicisbeo[61]. Эти поклонники сопровождали замужних дам повсюду, очевидно, давая их мужьям возможность, в свою очередь, также заводить тайные любовные интрижки. Перенимались французские манеры, стиль одежды и косметические средства, из Парижа были позаимствованы балы-маскарады, которые архиепископ Толедский некоторое время запрещал. (Театральные представления были запрещены во многих городах: в Ка-лахорре в 1700 году, в Памплоне — в 1729-м, в Валенсии — в 1748-м и в Андалусии — в 1734-м.)
Оставались ли испанцы все еще ревнивыми? Преподобный Эдуард Кларк в 1760-м и 1761 годах писал, что «с тех самых времен, как на трон взошел дом Бурбонов, ревность тихо дремлет. Можно заметить, что, по мере того как манеры становятся более цивилизованными, эта неистовая страсть всегда теряет свою силу».
