Иностранцам нелегко было завести связь с испанской женщиной любого общественного положения — Испания никогда не была страной, удобной для любовных интрижек, и труднее всего приходилось чужеземцам. Но женщины легкого поведения и здесь прибегали к своим универсальным хитростям. Одна из них обвела вокруг пальца знаменитого английского аристократа сэра Кенельма Дигби, путешествовавшего за границей, чтобы забыть об оставленной на родине возлюбленной даме, с которой его разлучили жестокосердные родственники.
Однажды вечером, слоняясь по улицам Мадрида, он услышал женское пение. Кенельм приблизился и увидел какую-то женщину, стоявшую у окна в одной ночной рубашке. Сделав еще несколько шагов навстречу, он нарвался на засаду, устроенную шайкой из пятнадцати вооруженных мужчин, главарь которой, любовник дамы, заставил ее разыграть эту сценку. Сэр Кенельм вступил в схватку, но в горячке боя ему вдруг пришло в голову, что глупо сражаться с бандой незнакомцев, да еще неизвестно из-за чего. Он объявил об этом главарю, но негодяй, если верить рассказу сэра Кенельма, ответил: «Ты лжешь, подлец; ты нанес мне такую обиду, расплатиться за которую сможешь только жизнью». В конце концов сэр Кенельм разогнал шайку, убив одного из бандитов; говорят, что известие об этом подвиге разнеслось по всему Мадриду, дошло до Англии и «огорчило его возлюбленную даму».
Сэр Кенельм флиртовал с доньей Аной Манрике, сестрой герцога Македы. «Он ухаживал за ней в учтивой манере (когда она отправлялась за границу, он следовал за ее портшезом[52]; если она ездила к святым местам, он ехал тоже, но вел себя при этом так, будто она была той единственной святой, ради которой он совершает паломничество; если она посещала какое-либо публичное представление, например рыцарский турнир или подобные игрища, он открыто показывал, что служит ей, расхаживая в ливрее цветов ее герба и одевая собственных слуг таким же образом), и на всех комедиях или придворных маскарадах, на которых она присутствовала, немым языком взглядов он домогался ее милостей,— и с таким успехом, что много раз, оказывая их ему на публике, она выходила за рамки той сдержанности, которая отличает женщин в этих краях».{112}
Легкомысленные заигрывания сэра Кенельма, похоже, ввели в заблуждение эту бедную даму. Та, должно быть, считала, что он действительно имел на нее серьезные виды; ведь когда испанские донжуаны покоряют свои жертвы, они не останавливаются на полпути. Донья Ана отправила через британского посла письмо сэру Кенельму, но, очевидно, не получила ответа и закончила дни свои в монастыре.
Испанец не считался мужчиной до тех пор, пока не заводил себе любовницу, и обычно начинал вести половую жизнь в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет, как во многих странах Востока. Нередко из-за своих наложниц он даже пренебрегал учебой.
Появилось множество книг о венерических заболеваниях — чрезвычайно распространенных, о которых открыто говорилось даже при дворе и в среде дам-аристократок. «Таков свадебный подарок, который испанский муж преподносит жене»,— заметила госпожа д’Ольнуа.
«Зачем иностранцы приезжают в Мадрид? — вопрошала она. — Самые прекрасные и привлекательные предметы — я имею в виду дам — всегда упрятаны от посторонних взоров, а те, кого можно видеть, настолько опасны для здоровья, что для того чтобы подвергнуться такому риску, нужно испытывать чрезвычайное любопытство. Тем не менее единственным развлечением и удовольствием испанцев является именно связь подобного рода». Эта ситуация не изменилась и в восемнадцатом веке, когда Томас де Ири-арте{113} посвятил стихотворение венерической болезни, от которой страдал и он сам, и Гойя{114}. Лорд Честерфильд в письме к Фрэнсису Гастингсу, десятому графу Хантингдонскому, предупреждал друга: «Не могу не повторить для тебя, мой дорогой лорд, бесплатный совет в отношении Испании, который я осмелился дать, когда имел удовольствие видеть тебя в последний раз. В этой стране недостаточно только Venus rarius colatur[53], но абсолютно необходимо Venus nunquam colatur[54] и уж во всяком случае нельзя быть inermis[55]. Молю тебя не повторить ошибку Ахиллеса и закрыть прочной и надежной броней единственно уязвимую часть тела.
Я должен заметить, что непростительно защищать героя повсюду, кроме этой уязвимой части, такой промах не простили бы никакому современному поэту — ну разве что ирландцу. Пусть видимость, вероятность или заверения в здоровье дамы и даже в нетронутой ее девственности тебя не искушают. Горящий в ней священный огонь — наследственный и неугасимый».
