Алкоголь притупил во мне врождённую осторожность. Весёлое настроение, не покидавшее меня весь вечер, сменилось тревожной озабоченностью, когда я, обуреваемый нехорошими предчувствиями, под сильными порывами сырого ветра спешил в казарменную обитель, боясь опоздать на вечернюю проверку.
Однако и марш-бросок не помог. И по закону мерзавности я напоролся на замкомандира по строевой. Будь на моём месте кто-то другой – этого бы не произошло.
Капитан бесцеремонно рассматривал меня в упор и, словно миноискателем, водил носом из стороны в сторону.
– Опоздал? – зловещим, ничего хорошего не предвещающим голосом полюбопытствовал он, осматривая меня с головы до ног.
– Задержался, товарищ капитан, – сделал я виноватое лицо.
– Задерживается начальство, – откровенно принюхиваясь, потянул он воздух, – а ты опоздал. Это первое. А второе – да ты дыши, дыши, – явился в нетрезвом состоянии. И запах чеснока меня с панталыку не собьёт. Так что вкупе – трое суток ареста ! Яволь?
– Так точно, трое суток, – упавшим голосом повторил я и подумал: «Ну, теперь начнётся».
Как в старом трофейном фильме «Железная маска», дверь за моей спиной зловеще захлопнулась, сухо звякнула щеколда, и я оказался в серой бетонной коробке. Над дверью тускло светила запылённая лампочка, выхватывая из полумрака нары, тумбочку и обшарпанную пару табуретов. Всё путём, ничего лишнего, как в настоящей тюрьме. Впрочем, кто её знает, какая там обстановка.
На душе было гадко и тревожно. Ну, на хрена мне перед самым уходом захотелось перепихнуться с Зойкой! Не случись этого – лежал бы себе сейчас в своей кровати и в ус не дул. И теперь, как ни крути, со всех сторон – круглый дурак! Тьфу!
Было уже за полночь, но с нижних нар поднялся обросший, заспанный солдат без поясного ремня и криво поприветствовал:
– О, кого мы видим – ваше благородие в гости пожаловали. За какие грехи?
Отвечать не хотелось, и я недовольно буркнул:
– День рождения отмечал.
– А не врёшь? По морде что – то не видно.
– Нынче по запаху заметают.
– А-а-а… Ну давай спать, скоро подъём, – и арестованный повернулся лицом к стене, потеряв ко мне всякий интерес.
Я улёгся поверх байкового одеяла, но беспокойные мысли долго не давали заснуть…
Нас подняла с постелей требовательная, громкая команда и скрип открываемой камеры:
– Подъём!
Сладко потянувшись, сосед окинул меня оценивающим взглядом и прокричал в сторону двери:
– Выводной! Своди поссать, родной!
– Покукарекай у меня, – равнодушно и многообещающе раздался голос по ту сторону камеры. – Сворачивай постели!
После скудного завтрака нам выдали бушлаты, ремни, вручили шанцевый инструмент и отправили чистить от наледи пешеходные дорожки.
Меня узнавали прохожие, пытались заговорить, но часовой с карабином за спиной пресекал всякое общение с посторонними. Я отворачивался от знакомых, мне было до боли стыдно за то, что именно меня изолировали от общества, которому я стал неуместен.
– Ты на «губе» первый раз, что ли? – поинтересовался мой спутник по несчастью после обеда.
– Ну?
– Тогда тебе для прописки полагается присяга.
– То есть?
– Примешь двенадцать ударов ложкой по заднице.
Я мгновенно вспылил, схватил сокамерника за грудки, рванул на себя и зловеще прошептал сквозь зубы:
– Сейчас я тебе такую присягу устрою – родную маму забудешь!
– Ну ладно, ладно, – растерялся солдат, отступая, – и пошутить нельзя. Вас, кадетов, не поймёшь: нервные все какие-то…
До конца отсидки разговоров на эту тему не возникало. И только расставаясь, Васёк ( так его звали) с сожалением сказал:
– Жаль, курсант, что не попал в общую камеру: там бы тебе живо весь гонор обломали.
Гауптвахта, если её воспринимать всерьёз, вполне богоугодное заведение. Предназначена она для морально – психологического давления на личность. Конечно, её обитатели испытывают определённый дискомфорт в армейской жизни, но человек – не скотина, к новой обстановке адаптируется быстро.
Живёт гауптвахта по своим законам, где львиная доля времени отводится физическому труду. Короткий перерыв на приём пищи – и снова за лопату: бери больше – кидай дальше.
Мощным фактором подавления личности на «губе» является вооружённая охрана. Но если представить, что тебя караулят, спасая от покушения, то жить можно. Не всякому предоставляется такая честь. Фактически гауптвахта – та же тюрьма, только военная. Шаг влево, шаг вправо – это побег, стреляем без предупреждения. И отсидка на ней – цветочки, а ягодки были впереди, когда я вышел «на волю» и попал в жернова общественного и командирского воспитания. На комсомольском собрании на меня навесили всех собак, включая такие банальные и приевшиеся термины, как «зазнался», что «свои интересы дороже общественных», «не дорожит званием курсанта» и даже «подрывает боеготовность Вооружённых Сил».
