Зиновию от этих разговоров становилось не по себе. В памяти все еще стояли картины мирной жизни и как ножом полосовали сердце. Подходили к какому-то селу. На выгоне, привязанная длинной веревкой к колышку, паслась белая коза. Повернув голову в сторону дороги, она равнодушно смотрела на бойцов, проходивших мимо нее, а козленок, широко расставив ножки, жадно припал к ее вымени. И в селе: там под стрехой, на фоне белой стены, висят золотистые в лучах солнца крупные, отборные — на семена — кукурузные початки, сушатся. Хозяева верили, что враг сюда не дойдет. В другой хате, на подоконнике, греясь на солнце, мирно дремал серый, с белым пятнышком на лбу кот. Как много здесь примет мирной жизни.
Савельевцы шли молча, неся в себе тяжкую печаль. Говорили, когда уже не было сил молчать. Еще недавно думалось: вырвутся из окружения, а там подоспеют наши регулярные части, наплывут, как тучи, встанут грозной стеной, преградят путь коричневой орде. Все ожидали этих могучих сил, все надеялись…
И вот опять отступление. Как ни дрались на Ингульце, как ни старались удержать райцентр Широкое, села Антоновку и Недайводу, но вынуждены были отходить, чтобы снова не оказаться в окружении.
…Полк Савельева прибыл в Днепровск перед рассветом. Ускоренным маршем проходили по улицам. В сумерках они казались Радичу непохожими на себя, какими-то призрачными. Тут и там виднелись руины, стояли задымленные стены. Только у колхозного рынка Зиновий разглядел, что они вышли на Чонгарскую улицу, которая вела к университетскому общежитию. Он сказал Стешенко:
— Оставайтесь за меня. Попрошу у ротного разрешения отлучиться на несколько минут. Хочу заглянуть в наше общежитие. Еще ведь так недавно я встречался там с друзьями…
— И я с вами, товарищ младший лейтенант, — попросил Воловик. — Может, пригожусь в дороге. И вообще — вдвоем веселее.
— Хорошо, — махнул рукой Радич и побежал вперед, к ротному. Ротный разрешил, но приказал не задерживаться. Радич и Воловик изо всех сил побежали вдоль колонны вперед.
Здание общежития стояло неповрежденным, но от него уже веяло нежилым духом. Переводя дыхание, немного постояли в вестибюле, затем прошлись по коридору. Возле лестницы Зиновий крикнул:
— Кто здесь живой?
Ему никто не ответил.
— Айда на второй этаж! — сказал на ходу Радич.
Дверь сорок второй комнаты была закрыта. Ухватив ручку двери, Зиновий рывком распахнул ее, у стен стояли четыре железные койки, ничем не покрытые. И стол посередине. Больше ничего. Ни одного листка бумаги. Никаких следов не оставили по себе недавние жильцы.
— Вот здесь вы и жили? — с интересом глядя через плечо младшего лейтенанта, спросил Воловик.
Вместо ответа Зиновий со вздохом проговорил:
— Прощай, моя добрая студенческая хата! — и после паузы добавил: — Нет, не прощай — до свидания… — Он обратился к Воловику: — Заглянем и на третий этаж.
Но комната, в которой жили Вера и Оксана, оказалась запертой на замок.
Выбежали на улицу. Возле обрыва Радич остановился, в последний раз посмотрел на этот, такой родной дом, вокруг которого в какой-то печали стояли молодые топольки.
На выходе из города, за молчаливыми корпусами института железнодорожного транспорта, Радич и Воловик догнали свою роту.
В Днепровске еще перед войной действовали артиллерийские курсы усовершенствования командного состава. В конце июля на базе этих курсов создали артиллерийское училище, в которое зачислили около двух тысяч студентов города. В училище направили тысячу опытных бойцов и сержантов из воинских частей, в том числе и тех, что принимали участие в боях. Поскольку помещение курсов стало тесноватым, училище разместили в здании соседней школы. Сюда и попали вместе с другими студентами университета литфаковцы Жежеря, Бессараб, Ващук, Добреля, Фастовец и Печерский. В учительской комнате, где стояли шкафы с методическими пособиями и классными журналами, майор принял пакеты с документами, выданными в военкомате. В одном из просторных классов, приспособленных под склад, студенты, ставшие отныне курсантами, получили новенькое обмундирование.
Почти весь первый этаж трехэтажного здания был отведен под казарму. В коридорах и классах висели школьные стенгазеты, портреты выдающихся педагогов, плакаты и расписание уроков. Не хватало лишь веселой беготни, не звенели детские голоса…
— Вот и вернулись мы снова за школьные парты, Матюша, — невесело сострил Жежеря, успевший надеть на себя красноармейскую форму, мешковато сидевшую на нем: она была ему великовата. Старшина, выдававший форму, советовал Жежере поменять ее, но Андрей категорически отказался, заявив, что он ни в чем не терпит скованности…
— Веселая история, — в тон другу заметил Матвей Добреля, потирая по привычке ладони.
— Не приведи бог, твоя Тася узнает, в какую «веселую» историю ты влип, — окончательно махнет на тебя рукой, — сказал Жежеря. — Ведь она уверена, что ты сейчас героически громишь фашистов…
Из учительской вышел майор, принимавший у них документы, и направился к выходу. Двинувшись вдогонку за ним, Жежеря издали окликнул его:
— Послушайте, товарищ!
