— Скажу тебе честно, Андрей, — после продолжительного молчания обратился к своему другу Добреля, — только сейчас по-настоящему ощущаю страх. Вспомнилось родное село, отец и мать, и страх закрался в мою душу. Повезло мне там, за Днепровском, смерть меня обошла. Но кому-то же придется и сейчас… Возможно, как раз моя очередь и подошла. Нам тогда трудная оборона выпала. А примета такая есть: если что-то начиналось плохо, закончится еще хуже. — И глубоко вздохнул: — Умирать-то, признаюсь тебе, не хочется. Неужели я для того только и родился на белый свет, чтобы в свои молодые годы распрощаться с ним?
Жежеря, пока Матвей говорил, поглядывал на товарища сперва с некоторым удивлением, а дальше все более мрачнел. Добреля умолк. Молчал, тяжело дыша, и Жежеря. Матвей обеспокоенно спросил:
— Что ж ты молчишь, Андрей?
— Ты говоришь, Матюша, — едва сдерживая злость, проговорил Андрей, — что земля сразу расквасилась от дождя. А ты от чего раскис? Родное село вспомнилось? К мамочке и папочке захотел? Что ж, давай разойдемся по домам, пусть дураки воюют, а мы — умненькие и хитренькие — где-нибудь отсидимся. Но куда бежать посоветуешь? В моем Кривом Роге уже немцы. И что с моими родными — я не знаю. Ты согласен открыть дорогу фашистам в свою Сергеевку, а я хочу выдворить их из Днепровска, из Кривого Рога, со всей нашей земли! Неужели от тебя я слышу это своими ушами?
— Андрей, опомнись! — с тревогой в голосе проговорил Добреля. — Я с тобой поделился как с другом. Разве я предлагал расходиться по домам? — вдруг вспыхнул Добреля. — Я не хуже тебя воевал и еще повоюю. А сказал только о том…
— Что умирать тебе не хочется, — едко вставил реплику Жежеря. — Что не для того ты родился? Так, вероятно, и Ващук считал. А кто же родился для того, чтобы остановить страшное нашествие, пусть даже ценою своей жизни? Кто, я тебя спрашиваю?
— Не сравнивай меня с тем гадом, с Ващуком! — бледнея от обиды, крикнул Матвей. — И не агитируй, как последнего дурня. Я и сам тебе могу политграмоту прочитать. С тобой как с другом делишься своими чувствами, а ты… тьфу на тебя! Стал «врио» комвзвода, и сразу в голове помутилось — своих не узнаешь.
— Своих? — иронически переспросил Андрей. — Ты, Матюша, забыл, что трус опаснее врага…
— Баста! Я с тобой с этих пор не разговариваю. Был у меня друг, но как только стал взводным… Баста! — И Добреля демонстративно отвернулся.
Колонна поднялась на возвышенность, и перед курсантами открылась панорама израненного Днепровска. До войны отсюда он был виден весь как на ладони. А сейчас над ним нависали тяжелые тучи, клубился дым, сбиваясь в грязно-серую завесу, из которой лишь в юго-восточной, гористой части неясно выступали очертания отдельных зданий. Справа от них эту завесу время от времени пронизывали тускло-рыжие языки пламени. Из этого зловещего марева не умолкая били вражеские орудия. Снаряды разрывались то в центре, то на окраинах, и Жежеря чувствовал, как у него под ногами вздрагивала земля. Он долго всматривался туда, где за Днепром лежал разрушенный город, и ему казалось, что за этой непроглядной стеной — край земли, за которым уже ничего нет, просто зияет страшная черная пропасть. Ему стало жутко. Он машинально вытащил из кармана помятый грязный носовой платок и вытер им обильный пот на лице и шее.
В это же мгновение его поразила догадка: «Я потому так яростно напустился на Матвея, что у самого зашевелился в сердце страх. И как он, этот страх, незаметно вкрался в мою душу? Да, я укорял не Матвея, а самого себя. Сам себя убеждал. Ясно же, что идти в бой с этим гадливым чувством — значит идти на верную смерть. Нет, я хочу жить! Я так хочу жить, что непременно выживу. Только надо гнать от себя страх, гнать беспощадно, не давать ему возможности запустить свои когти в душу…»
Засунув носовой платок в карман, вздохнув полной грудью, осмотрелся и примирительно сказал Добреле:
— Не обижайся, Матвей. У меня в душе тоже не райское блаженство. Я сам готов волком завыть. Но что поделаешь? Не мог же я тебе поддакивать? Свои грубые слова беру назад. Считай, что это была неуклюжая шутка.
— Глупая шутка, — резко ответил Добреля.
— Точное определение, — согласился Андрей. Он еще что-то хотел сказать, но в эту минуту услышал чей-то крик:
— Жежеря! Же-же-ря!
Андрей оглянулся и увидел, как из кузова грузовика, перевалившись через борт, спрыгнула на землю женщина и уже бежала к нему. Подбежав, пошла рядом с ним. Из ее глаз полились слезы.
— Куда вы, Андрей? Куда идете?
Это была Светлана Лукаш. Лана.
Он поначалу не узнал ее, так она подурнела. На ней была стеганка с непомерно длинными рукавами, явно с чужого плеча. Из-под синей косынки виднелись непричесанные волосы, под глазами, так хорошо ему знакомыми, были впадины. В глазах — горечь.
Она как-то строго переспросила:
— Куда вы? — спрашиваю. Фашистов бить? И я с вами!.. Возьмите меня!
— Нельзя, Лана, — ответил Жежеря. — Никто тебе не разрешит. Сама видишь, что творится. У тебя ребенок, семья…
