Лесняка не покидало тревожное настроение. Уставившись взглядом в окно, за которым стояла сплошная косматая темень, он в воображении своем видел стоявших на перроне Василя и Галину — печальных, со слезами на глазах. На фронте трудно, но не легко и здесь, в тылу. Потом он думал о родителях, об Олесе, пытался представить себе, что они делают в эту минуту, о чем говорят в своей хате, и не мог представить, потому что их, может, уже и на свете нет, и хату фашисты сожгли.
И снова сердце его заныло и сжалось: отчетливо вспомнилось, как в Днепровске на вокзале провожал Оксану. В полдень они стояли на перроне у вагона. В вагоне — военные, они толпились в тамбуре, выглядывали из всех открытых окон. Перед отходом поезда он обнял Оксану и хотел поцеловать, но она почему-то смущенно опустила голову, высвободилась из его объятий и вскочила на ступеньку. Войдя в вагон, протиснулась к окну, улыбнулась ему и крикнула:
— До скорой встречи!
Михайло махал ей на прощанье рукой, пока не проплыл мимо него последний вагон. Поезд ушел, оставив на сердце неприятный, какой-то гнетущий осадок.
Он получил от нее два письма еще в Днепровске, по одному в Ленинграде и Стрельне. Поздней осенью от Оксаны пришло письмо почти одновременно с Олесиным, когда и в Донбассе уже были немцы.
В первых своих письмах между прочим Оксана писала, что она и ее подруги переписываются с ребятами — одноклассниками и однокурсниками, которые уже воюют. «Мы стремимся своими письмами поддержать в них боевой дух» — так она объясняла цель этой переписки. Но почему же тогда в письмах к нему она так скупилась на тепло и ласку?
«Ежедневно жду от тебя письма. Приятно получить его от парня, которого все-таки любишь». Это «все-таки» больно кольнуло его. Или это какая-то девичья хитрость, или Оксана до сих пор не может разобраться в своих чувствах? В такое тревожное и грозное время могла бы быть искренней с ним.
В городе Энгельсе хлопцы давали читать друг другу письма своих любимых, возможно желая поделиться своей радостью, которая, как говорится, разделенная с кем-либо, становится двойной радостью. Как-то и Михайло дал прочитать своему товарищу Оксанино письмо. Прочитав, тот удивленным взглядом уставился на Лесняка, спросил:
— И это — от твоей девушки? Ты извини, но… она же не любит тебя. Не сердцем писалось…
Михайло резко оборвал его. А потом подумал: «Почему я на него так обозлился? Неужели потому, что он сказал правду, в которую я упорно не хочу верить? Не может быть, чтобы она не любила меня. Не может быть!» Он любил Оксану всем сердцем и верил, что их любовь взаимна.
С беспокойными думами поднялся на среднюю полку и лег на шинель. Проснулся от протяжного гудка паровоза. Из-за леса в окно ярко светило солнце.
Поначалу Лесняк часами не отрывался от окна — любовался, впитывал в себя красоту невиданных до сих пор пейзажей, снова и снова восхищаясь безграничностью и величием просторов родной страны. Одно дело — знать эти места по учебнику, и совсем иное — увидеть их собственными глазами. Но постепенно, нагромождаясь, новые впечатления начали его утомлять, к тому же пейзажи казались все более однообразными: степи, луга, леса, озера, небольшие реки.
Через несколько дней хлопцы затосковали, им уже не терпелось поскорее добраться к месту назначения. Но могучий Енисей, на котором стоит Красноярск, поражал своим величием и красотой. Проезжая через мост, не отводили восхищенного взора от широкого водного потока, несшегося со страшной силой, торопясь через гигантские, неохватные просторы куда-то на север, до самого Ледовитого океана.
Прогремели железные фермы моста, и Лесняк воскликнул:
— Вот это действительно река-великан! А скажи, Гена, не вспомнишь ли, чьи это слова: «На Енисее жизнь началась стоном, а кончится молодечеством, какое нам и во сне не снилось!»
Подумав немного, Пулькин смущенно пожал плечами.
Михайло удовлетворенно улыбнулся:
— Вижу, что тебе, отрок, неизвестны эти пророческие слова. А классиков, между прочим, надо знать. Так писал в своих заметках Чехов, проезжая Сибирью на Сахалин по ужасающе разбитым дорогам, на перекладных, на лодках, а кое-где и пешком — как раз в мае, пятьдесят два года назад. Сам факт поездки — это подвиг писателя, а его путевые заметки — выдающееся произведение, которое надо и очень полезно знать. А ровно через семь лет после Чехова, тоже весной, в Красноярске, направляясь к месту своей ссылки, побывал Ленин. Знамениты здешние места.
Дальше, по обеим сторонам колеи, стоял лес. Деревья вроде бы и обыкновенные, но все же более рослые — сосна, береза, пихта. На одних березах только начинали распускаться почки, на других тонкие ветви уже покрылись свежей листвой. Кое-где на буграх и лужайках зеленели травы, пестрели первые голубые, розовые и желтые цветы.
Прошел один час, потом другой, а за окном вагона стеной высились стройные — то темно-рыжие, то коричневые, то почти белые — стволы, а вверху, сквозь ажурные кроны деревьев, светилось голубое небо.
На каком-то полустанке поезд остановился. Лесняк крикнул Пулькину:
— Айда из вагона!
