Из последних сил сделал несколько взмахов руками и начал опускаться на дно. И вдруг его ноги уперлись в мягкий илистый грунт. Выпрямился — вода была ему по грудь. Кое-как выбрался на берег. Не успел отдышаться, как с противоположного берега услышал злорадный крик:
— Ага, вот ты где, партизан!
Один за другим прогремели во тьме два выстрела. Что-то обожгло Зиновию правую ногу повыше колена. Он припал к каменистому берегу и быстро пополз к темневшим неподалеку кустам. Над его головой просвистели еще три пули, и стрельба прекратилась.
«Это еще не спасение, — подумал Радич. — Надо ждать погони». Он сел, дрожащими руками ощупал рану. Пуля вошла в мякоть и, кажется, застряла в ней. Кость цела. Ступать больно, но двигаться можно.
…И вот он — в Заслучанском лесу. В родном лесу, где не раз бывал со своими одногодками, собирал грибы, выбирал из птичьих гнезд яйца и пас здесь корову.
К вечеру разгулялся пронизывающий северный ветер. Тоскливо зашумели деревья, небо покрылось свинцовыми тучами. В темноте, осторожно пробираясь лесными тропинками, Радич подошел к Случи и, вглядываясь в противоположный берег, увидел, что на месте трех хат, стоявших ближе других к воде, чернели только печные трубы. Он пошел правее, в сторону церкви, — и сразу же увидел свою хату. Дверь, выходившая в сторону реки, была закрыта. Нигде — ни души. За хатой едва различалась верхушка березы. У хаты, как и прежде, рос куст бузины. Под ним когда-то прятались от палящего зноя куры.
«Ждете ли вы своего обездоленного сына, мама?» — мысленно обратился Зиновий к матери и, крепко стиснув зубы, повернул назад. Лишь в полночь решился войти в реку и поплыть на другой берег, задавая себе тревожный вопрос: «Куда я плыву? К своим или навстречу смерти?» Он уже решил, к кому из соседей пойдет, если в хате никого нет.
Выбравшись на поросший бурьяном берег, отжал руками воду с одежды, вздохнул полной грудью и, прислушиваясь к малейшему шороху, направился к своему огороду, где росла старая яблоня, ствол которой почти у самой земли разветвлялся на три толстых изогнутых стволины. Зиновий постоял под яблоней, прислушиваясь к тишине сонного села, и неслышно подошел к хате. Трижды легонько постучал в окно и сразу — словно его ждали — услышал несказанно родной, трепетный голос:
— Сейчас, сын! Сейчас открою!
Чуть скрипнула дверь, и мать, обняв его холодную шею горячими руками, глухо простонала:
— О, дитя мое! Сердце изболелось по тебе.
— Вы намокнете от меня, — прошептал он. — Я, мама, только что Случь переплыл.
— В такую-то пору? — ужаснулась мать.
— И ранен я, мама…
— Ой, горюшко мое! Заходи скорее в хату да снимай с себя все…
На небольшой полосе земли, в Сталинграде, на чаше исторических весов лежала судьба не только советского народа, но и всего мира. Битва на Волге решала вопрос: свобода или рабство.
В маленьком же, но в таком сложном и неустойчивом внутреннем мире Лесняка были еще и свои особые терзания. Ему шел двадцать второй год, а он, как ему казалось, еще не стал полностью самостоятельным человеком, который имеет свои собственные, четкие и твердые взгляды и убеждения. Сейчас он много читал, часто посещал занятия литгруппы при редакции «Боевой вахты», вел дневник, пробовал писать рассказы. Сомнения и раздумья порою доводили его до полного изнеможения.
Просматривая очередной номер газеты, Лесняк заинтересовался одной заметкой о моряке-тихоокеанце, служившем здесь, на Тихом, корабельным коком. Он просился на фронт, и его просьбу удовлетворили. Однако и под Сталинградом его также назначили поваром. Горячую пищу защитникам города, ставшего полем жесточайших боев, готовили на левом берегу Волги и в бидонах доставляли на правый. Однажды этот кок-тихоокеанец переправлял на плоту через Волгу в Сталинград обед, а два фашистских самолета, как коршуны, кружились над ним, стреляя из пулеметов. Раненный тремя пулями, кок все же упорно работал веслом, перебегая с одного края плота на другой. Он уже переплыл середину реки, когда в него попала четвертая пуля. Моряк, выпустив из рук весло, упал. Двое бойцов бросились в воду и дотянули плот к берегу. На плот взбежали еще несколько воинов. Они принялись оказывать коку помощь. На какой-то миг тот пришел в себя, приподнялся на локте и, увидев бойцов, проговорил: «Все в порядке». С этими словами на устах и умер.
Потрясенный этим эпизодом, Михайло написал рассказ, и флотская газета опубликовала его в одном из своих воскресных номеров под заглавием «Все в порядке».
