Утром, когда принесли почту, Лесняк увидел в газете свое произведение, которое в печатном виде казалось ему лучше, чем в рукописи. На радостях хотелось побежать к Лашкову, поделиться приятной новостью, но, опасаясь, что такая нескромность могла вызвать у Лашкова ироническую улыбку или какое-нибудь колкое замечание, Лесняк решил пойти в землянку к своим зенитчикам, представив себе, как сейчас они читают его рассказ, может, даже громкую читку устроили. Ему уже чуть ли не слышались восклицания Ганеева, а может, и Савченко: «А наш лейтенант — молодец! Посмотрите, как живо, как здорово написал!»
Но удержался, не пошел. Пусть, дескать, дочитают, обсудят. А может, быть, они сейчас читают полученные от родных или знакомых письма, делятся друг с другом домашними новостями… И он, надев шинель, натянув на голову фуражку, вышел из блиндажа, спустился с сопки и медленно пошел по аллее парка.
День был пасмурным. Тихо посвистывая, шумели на деревьях ветви, с легким шелестом на берег набегали волны. Над широким поблескивающим заливом с протяжным и печальным криком носились чайки. Засунув руки в карманы шинели и слегка поеживаясь от холода, Лесняк переходил из аллеи в аллею, размышляя над тем, как сейчас, возможно, по всему флоту — и здесь, во Владивостоке, и в Находке, в бухте Ольга, на Русском острове — моряки читают его рассказ. И еще он думал о том, как хорошо делать что-то полезное для многих людей. Не обязательно стать литератором — можно и командиром, и журналистом быть, но обязательно надо знать и любить свое дело. Работать для людей. Взять, к примеру, бойцов его взвода. Вчерашние колхозники и рабочие, открытые и душевные, они так милы его сердцу, что ради них не пожалеешь даже своей жизни.
Пронизывающий ветер заставил Лесняка вернуться на сопку. Проходя мимо землянки, он услышал за ее дверью оживленный шум, вспышки громкого смеха. «Веселятся зенитчики, будто и войны нет», — подумал Михайло, входя в землянку. В лицо ему ударил густой, кисловато-теплый дух. Сперва Лесняк ничего не мог рассмотреть, но затем стали вырисовываться одна за другой фигуры. Двое, склонившись над столом, вероятно, писали письма, Максим Ольгин сидел у окошечка и чинил сапоги, несколько человек лежали на нарах, а двое попыхивали цигарками у печки-буржуйки. Помкомвзвода Осипов, видимо, отсутствовал, поэтому мешковатый сержант Сластин как-то нехотя поднялся и, еще не погасив улыбку на своем лице, собирался подать команду.
— Не надо, — предупредил его взводный. — Занимайтесь своими делами.
Сластин вернулся на свое место и приказал кому-то из бойцов подать табурет лейтенанту. Михайло сел неподалеку от печки, протянул к ней озябшие руки и проговорил:
— У вас теплынь, а в моем блиндаже холод собачий.
— Нас тут вон сколько гавриков, — отозвался откуда-то с нар сержант Горелик. — Надышали.
— Я еще на подходе к вашей землянке услышал, что вы здесь веселые разговоры ведете, — сказал взводный. — Видно, гармонист опять о своих похождениях вспоминал.
Савченко с лукавой улыбкой почесал в затылке и сокрушенно сказал:
— Нам, товарищ взводный, только одно остается — о женщинах поговорить. Разве уже и это запрещено?
— У вас, Савченко, как я заметил, одно на уме, — сказал Лесняк. — Идет война, а вы…
— Ох, товарищ лейтенант! — возразил сержант Сластин. — Оно-то так — война. От мыслей иногда голова кругом идет. И сердце разрывается. Но ведь и разрядка нужна, иначе с ума сойдешь. К тому же молодость… Она бушует…
— Живой думает о живом, — подхватил его слова Савченко. — Воюем мы ради чего? Ради жизни. И мысли наши все о жизни. Война войной, а жизнь идет по своим законам. Я так думаю: природу не одолеешь. Вот, скажем, была мировая война, затем — гражданская. Трудные годы. Но и в те времена женщины детей рожали. Да что говорить — на нас посмотрите: мы все здесь — образца семнадцатого, восемнадцатого и девятнадцатого годов. А если бы отцы наши в ту пору не думали о невестах, о женах своих, то кто бы теперь фашистов бил?
— Да, жизнь неистребима, — ответил Лесняк. — Но человек живет не только инстинктами. Ему природа дала ум, волю, характер, благородные чувства. Их надо оберегать. Этому учат нас и лучшие произведения мировой литературы.
— Это книги, — разочарованно вставил слово Орленков.
— А вы подумайте: откуда эти чувства попадают в книги? Из жизни! — возразил Лесняк. — Правда, в жизни всякое бывает, но книги зовут к лучшему.
— Мы, товарищ лейтенант, — проговорил Савченко, — огрубели в землянках и кубриках, мы — матросня! Выклянчишь увольнительную и бежишь как на пожар, где уж тут разводить с девушкой антимонии!
Зенитчики одобрительно рассмеялись. Но Ольгин, оторвавшись от своей работы, сказал:
— Чего смеетесь? Я вот вчера от сынка своего письмо получил — он на Кавказском направлении воюет. Ему там не до болтовни, а вы тут зубы скалите. Лейтенант правду говорит…
Бойцы сразу притихли, а Лесняк почтительно спросил:
— И что же вам, Максим Антонович, сын пишет, если не секрет? Трудно там?
