Бывало, попросит кто-то пол-луковицы или зубок чеснока (сала просить никто и не решался), Репной отвечал одной и той же заученной фразой: «Не попрошайничайте!» И еще одно выражение было у него в запасе: «Вам не надоело цыганить?» И тут же поворачивался к просителям спиной. После этого уже сколько ни обращайся к нему — не отзовется и не ворохнется, пока не кончит есть.
А Степура — этот любил порассуждать.
— Кушать захотелось? — деланно сочувственным тоном переспрашивал он. — Животики, наверное, к спинкам прилипли? Вы и сальца, конечно, покушали бы, и колбаски с чесноком? — При этих словах он перочинным ножом отрезал от толстого куска сала ровные кубики или нарезал кружочками колбасу и ловко забрасывал их в свой широкий рот. — Может, раздобриться и дать по кусочку вам? Скажете — дать! А вы подумайте, что из этого получится. Вас — толпа, дай вам хоть весь этот кусок — съедите и голодными останетесь. А мне завтра припухать прикажете? — И решительно заявлял: — Дураков нет.
— Да не будь ты жадиной, Гнат! — убеждали его. — Дай кусочек, хлеб натереть, для запаха, слышишь?
— Я же вас не гоню, — весело шевелил широкими черными бровями Степура, и кончик его курносого носа тоже шевелился. — Разрешаю пользоваться запахом чеснока и сала бесплатно. — Он из-под нависших бровей нацеливал на стоявших узенькие щелочки своих рыжих глаз и самодовольно хихикал.
— Ты же человек, Гнат. Человек…
— Все люди, все человеки, — соглашался Степура. — Философ сказал: «Человек человеку — волк». Вы хоть чуть-чуть кумекаете в философии?
— Смотри какой философ объявился!
— Да что вы у него канючите? — крикнет кто-нибудь из Гнатовых односельчан. — У него и отец точно такой: снега зимой не выпросишь.
— Не дам сала — самому мало, — пытается неуклюже острить Степура, но его уже никто не слушает, все расходятся по своим уголкам.
Был случай, когда у Гната кончились запасы провизии, а дома побывать он не смог из-за погоды. Не было у него и денег: на стипендию купил что-то из одежды. О, тогда трудно было Степуру узнать. Он вдруг стал таким компанейским, свойским, будто его подменили. Ходил от одного к другому и елейным голосом клянчил:
— Хлопцы, не дайте бедному студенту-христианину помереть голодной смертью! Не забывайте: все люди — братья…
— Ты же говорил: человек человеку — волк, — ядовито замечал кто-то.
— Не я — глупый философ говорил. Грицько, Петро! Скиньтесь по полтиннику на пропитание раба божьего Гната. Вспомните, что сказано в священном писании: рука дающего да не оскудеет, — продолжал Степура.
— А почему ты забываешь эту истину, когда у тебя сундук полон? — не отрываясь от книжки, отзывается Гриць Петренко.
— Каюсь, был грех! Теперь голод осенил меня разумом. Щедрость достойна всяческой похвалы. На веки вечные осуждаю скупость и скаредность… Отныне мой сундук — ваш сундук…
— Пока пустой?
— Побойтесь бога, хлопцы! Не отворачивайтесь от того, кто чистосердечно кается!.. С миру по нитке — голому рубашка…
И хлопцы поверили раскаянию — пустили шапку по кругу, выручили товарища.
Но как только зеленый сундучок Гната снова пополнился всякого рода яствами, им опять завладела скупость. Петренко тогда сказал о нем так:
— Знаете, хлопцы, какие самые излюбленные слова у Степуры? «Дай!» и «Отойди!» Надо бы его проучить.
И проучили. Выждали, когда Гнат задержался в городе, открыли гвоздем его сундучок и сытно поужинали. Двух кусков сала, кольца домашней колбасы и полдесятка вареных, правда, немного протухших яиц — как не бывало. А на место изъятых продуктов положили записку: «Гнат, не поднимай шума! Рука дающего да не оскудеет».
Степура шума не поднял, но через несколько дней перебрался на частную квартиру.
Это были первые нелегкие испытания. И тогда впервые бросилась Михайлику в глаза разноликость человеческих характеров. Правда, большинство первокурсников тянулось к коллективу. Почти каждый готов был поделиться с товарищем всем, что имел, готов был в любой момент прийти на помощь. Конечно, были студенты и другого, так сказать, сорта: один — замкнутый, отчужденный, на всех посматривает с недоверием и подозрительностью, другой — хитрющий, как лисица, только и ждет момента, чтобы кого-нибудь объегорить, а третий такой лживый, что без вранья и дышать не может, причем врет не с какой-либо целью, а просто так, по привычке. Не много их было, можно сказать — единицы. Их никто не любил, часто стыдили, кое-кто прозревал, но самых заядлых никакая критика не прошибала.
