Олекса был без кепки, кудрявые волосы спадали на лоб. Он сидел свободно, широко распрямив грудь, повернув лицо в сторону и склонив голову над гармонью, словно прислушиваясь к своей мелодии. Прервав музыку, что-то сказал пареньку, сидевшему рядом с ним на скамье, и тот рассмеялся хриплым баском. А Олекса в тот же миг растянул мехи, встряхнул кудрями и удивительно приятным голосом запел:
Чувствовалось, что Олекса не впервые поет частушки, — молодежь дружным смехом поощряет его, а он, быстро и складно перебирая послушными пальцами лады, поглядывает на всех строго и чуть-чуть свысока. Затем таким же, как раньше, резким движением запрокидывает голову, черные кольца волос прикрывают ему лоб. Закрыв глаза, Олекса еще громче, чуть ли не с надрывом, продолжает:
К собравшимся подкатывается невысокая темная фигура, громко говорит:
— А покажите-ка мне, кто здесь вражеский голос подает. Ты, Олекса? Опомнись!..
Олекса резко складывает гармонь и вскакивает:
— Товарищ Лубенец! Что ж тут вражеского? Частушки эти сочинил наш сухаревский дядько еще в позапрошлом году. Никакой он не враг, из бедняков, и налог выплачивает исправно. Тогда эти частушки шепотом передавали из уст в уста, а теперь нечего бояться народного творчества. Хлеб уродил, как море, на ферме свиньи доброе сало нагуляют до осени — как раз на Маркову и Варину свадьбу…
— Хватит, хватит, Олекса! — строже говорит Лубенец. — И не силься выдать кулацкую агитацию за народное творчество. — Он весело крикнул, обращаясь ко всем: — Истинно народные песни и я люблю. Давайте-ка вспомним хотя бы Байду…
И полились песни. Да такие, что село притихло, замерло в трепетном восторге. Парни и девчата, забыв о заботах своих, вместе с песнями облетели полмира: побывали и в турецкой неволе с красавицами полонянками, и в широких степях, по которым тянулись чумацкие обозы, и на Черном море, где чайками перелетали с гривастой волны на волну бесстрашные казацкие байдаки, и в буденновских прославленных походах, и на том паровозе, которому конечная остановка — в коммуне.
— Ну как, Олекса, нравится тебе такое народное творчество? — спросил Лубенец, выбрав паузу между двумя песнями. — Это тебе не «Ах, сыпь, ах, режь».
Все дружно рассмеялись. Пристыженный Олекса тоже смеется. А Лубенец уже затянул новую песню.
Михайло заметил, как Настенька отделилась ото всех и направилась к дороге. Он поспешил за нею. Догнав ее, спросил:
— Домой?
Она пожала плечами, ответила с досадой:
— Куда же мне еще? Может, на ночь глядя пешком в твой Павлополь?
Помолчав, он спросил с тревогой:
— Что с тобой, Настенька? Не узнаю тебя!
Она нарочито рассмеялась:
— Не узнаешь — богатой буду.
Долго шли молча. Михайла словно кто-то обухом оглушил: в голове гудело, сердце отчаянно колотилось. Чувствовал себя униженным, несправедливо и тяжко оскорбленным. Подумал, что ему следовало бы или повернуть назад, или ускорить шаг, демонстративно оставив Настеньку. Но не нашел в себе силы сделать это. К тому же в груди еще теплилась надежда, что произошло какое-то недоразумение, что вот-вот все выяснится и все будет как прежде.
Первой отозвалась девушка:
— Ты — студент второго курса, а я загубила год.
Он обрадовался, подумав, что, может, в этом причина, может, Настенька решила, что он, проживая в городе, загордился и не захочет дружить с нею. Чтобы подбодрить ее, попытался сострить:
— Что нам год, когда в запасе вечность! — и засыпал ее вопросами: — Ты же, Настенька, готовишься к экзаменам? Не передумала поступать в Павлопольский? Может, многое уже забылось из школьной программы? Если хочешь — я охотно помогу тебе.
— Спасибо, Мишко, помощи мне пока что не нужно, — проговорила она. — Я и этот год еще побуду дома. Поступать куда-нибудь, лишь бы влезть в ярмо, — не хочу, а в чем мое призвание — до сих пор не знаю. Отец хотя и ругает меня, но я решила еще подождать. Устроюсь библиотекарем в клубе. Лубенец обещал поддержать.
— А я надеялся, что осенью уже вместе поедем в Павлополь, — разочарованно проговорил Михайло.
Остановились у Настенькиных ворот, но она во двор не вошла, а села на скамью, не говоря ни слова.
Михайло начал рассказывать о Павлополе, о своих друзьях студентах, но девушка слушала невнимательно, а может быть, и вовсе не слушала.
Луну закрыла туча, и темнота еще больше сгустилась. И совсем неожиданно из темноты вынырнул Олекса:
— Вот где ты, Настенька, а я ищу тебя возле клуба. Почему же ты никакого знака не подала? А кто еще здесь? Мишко? Ты еще не спишь, Михайлик? Разве тебе не пора бай-бай?
— Не строй из себя дурика, Олекса, — вскипел Михайло.
— Ого, да ты колючим стал, Лесняк! — повысил голос Олекса. — Настенька! Оставь-ка нас, здесь будет мужской разговор.
Девушка вскочила и, сказав «Спокойной ночи!», побежала домой. Олекса подступил к Михайлу почти вплотную и твердо сказал:
