— Не ниточкой, — засмеялся Михайлик. — Тут связь покрепче: не только кровное родство, но еще и духовное. Думается мне, что это на всю жизнь. Вы правду когда-то говорили: у Василя есть чему поучиться. Он — честный, работящий, чуткий, а главное — уверенно идет к своей цели. Если бы вы, мама, знали, как его уважают в техникуме и преподаватели и студенты! Если удастся ему пробиться в институт, он станет крупным специалистом…
— Дай боже! — вздохнула мать и перекрестилась.
Дружба дружбой, но были у братьев и свои тайны, которыми они не очень-то охотно делились.
В день приезда на летние каникулы Василь написал кому-то письмо и, вырвав из тетради два листа, начал вырезать конверт. Михайло лежал на деревянной кушетке, появившейся этим летом в хате у Лесняков. Старший брат обратился к нему:
— Не в службу, а в дружбу: сбегай, Мишко, в палисадник, отдери с вишни кусочек клея.
— Зачем тебе?
— Конверт склеить.
Младшему не хотелось отрываться от книги, и он посоветовал:
— Возьми иголку с белой ниткой и сшей, так делают, я видел у почтальона.
Василь насмешливо проговорил:
— Селюк ты дремучий, Мишко, хотя и студент второго курса, да еще и химико-механического техникума. Одно дело — в учреждение или другу посылаешь письмо, можно бы и сшить. А если девушке?
«Вон оно что? — удивился младший брат. — Выходит, у Василя в Павлополе есть девушка, а я и не знал. Ну и скрытный же он, Василь».
— Ладно, пойду! — улыбнулся Михайло. — Только скажи, кто она: студентка наша?
— Ты не знаешь ее, — ответил Василь. — И на этом — точка. Иди.
Братья ночевали в сарае, на свежем пахучем сене. Как-то вернулся Василь с гулянья и в свою очередь удивился:
— Ты уже дома, Мишко? Почему так рано?
— Нагулялся, — нехотя ответил брат.
Василь разделся, лег на рядно и после долгого молчания отозвался:
— Какая-то пара стояла у Пастушенкова двора. Я думал — ты с Настенькой.
Михайло не ответил.
После длительной паузы Василь снова проговорил:
— Я давно замечаю, что Олекса вокруг Настеньки колесом крутится.
— Пусть себе крутится на здоровье, — с недовольством в голосе отозвался Михайло.
— Хочешь, я поговорю с Гурием? — чтобы подчеркнуть свою неприязнь к Олексе, Василь впервые назвал его Гурием.
— Этого еще не хватало! О чем бы ты с ним говорил?
— Скажу правду, Мишко: проворонишь Настеньку — жалеть долго будешь.
— Да что ты пристал? — рассердился младший брат. — Настенька! Настенька! Будто всего и света что в оконце!
— Не во всяком окне такой свет славный, — со вздохом мягко и сочувствующе проговорил Василь, поправив на брате тоненькое одеяло. — Этот цветок еще не расцвел, а если расцветет — чудо будет. Тетка Наталка в молодости была не женщина — богиня. Да и дядько Сакий… — Михайло резким движением отбросил край одеяла, и Василь умолк, не договорив.
Наступила тишина, хотя братья еще долго не спали. Михайло думал о Настеньке, Василь, видимо, о павлопольской девушке, которой недавно послал письмо.
Настежь были раскрыты двери в голубую лунную ночь. В дальнем уголке сарая, попискивая, шелестели соломой мыши, а под крышей время от времени приглушенно отзывался сверчок. И ночь будто обыкновенная, и обычный разговор, но почему-то эта ночь запомнится братьям надолго: такая ночь им выпала во всю жизнь одна.
Разлюбила Настенька Михайла, а может, никогда и не любила, но он сразу заметил, что не обрадовалась она его приезду так же, как тогда, зимой. Недавно они случайно встретились на площади, и Настенька, увидев его, от неожиданности отступила в сторону, потом остановилась и, когда он подошел к ней, удивленно спросила:
— Ты уже приехал? Неужели прошло полгода? Так летит время, что и не заметишь, как состаримся.
— А для меня эти полгода годом показались, — сказал Михайло. — Куда идешь, Настенька? Позволь, я провожу тебя.
— Нет, нет, — спохватилась девушка. — Я — к подруге.
Пока они стояли и разговаривали, она избегала прямого взгляда, на полных ее губах блуждала то ли виноватая, то ли немного пренебрежительная улыбка.
— Вечером придешь в клуб? — спросил он.
— Не знаю.
— Ну, выйди хоть за ворота, как стемнеет.
— Я у подруги задержусь.
— Мы же так долго не виделись, Настенька, — почти умоляюще сказал он и смутился.
— А ты разве завтра уезжаешь? — с насмешливыми нотками в голосе проговорила она.
Ни в этот, ни на следующий вечер она не пришла в клуб, не вышла и за ворота. И лишь на третий вечер он увидел Настеньку у клуба в кругу молодежи. Она молчаливо и настороженно смотрела по сторонам, будто кого-то отыскивала среди собравшихся. Но только не Михайла. С ним сдержанно поздоровалась и тут же отвернулась, словно они были малознакомыми. Вышел из клуба Олекса с гармошкой в руках, уселся на скамье (оказалось, он уже и на гармони выучился играть!), и начались танцы. Настенька сразу оживилась, начала переговариваться с подружками и временами даже заливалась звонким смехом.
