— А малый наш способный, — говорил он жене. — К бумаге тянется охотно. Азбуку выучили. Начнем теперь буквы в слова складывать. Не кручинься, Ганнушка, еще доживем и до того, что Зиня учителем увидим. А почему бы нет? Теперь и крестьянскому сыну дорога открыта.
Не довелось ему увидеть сына не только учителем, но и школьником. Через два года Дмитро умер.
Вышла Ганна замуж вторично, родила другого сына, но через три года муж упал с сеновала и разбился, оставив ее с двумя детьми.
Пришла как-то к ней баба Левчиха и сказала:
— Дал бог тебе красоту, но не дал счастья. Не опускай рук, детей надо растить. Голос у тебя соловьиный — вот и пой наперекор судьбе, на радость людям. Научу я тебя таким песням, каких ты еще и не слыхала.
И научила. И стала Ганна нужна людям, потому что люди без песни жить не могут. Какой бы двор ни посетило горе или радость, туда и Ганну зовут. Пришел к ней большой почет от людей и ласковое имя: Аннуся. Позднее старший сын — Зиновий — запишет с ее голоса в свои тетради более трехсот редких песен.
Страдания матери отрубцевались на чутком детском сердце Зиня. Они не раз еще напомнят о себе, всплывая в памяти печальными картинами.
Однажды осенью Зинь, будучи пятиклассником, поехал с матерью в степь собирать кукурузные стебли: у них тогда была корова и надо было заготовить на зиму корм. Еще засветло привезли один воз, сложили стебли во дворе, за хатой, а когда вернулись со вторым возом — начало смеркаться. Сын, стоя на сваленных стеблях, подхватывал граблями те, которые подавала с воза мать. Неровно срезанные стебли царапали босые ноги Зинька, часть их падала на землю. Усталая мать раздраженно сказала:
— Ты что, сонный? Тут спешишь, надрываешься, а у него полнавильника на землю сползает. Так до утра провозимся, а нам еще лошадей надо в бригаду пригнать — они целый день в упряжке ходят. — И сквозь слезы закончила: — Горе мне с таким помощником!
— Не сонный я, мама! — отозвался сын. — Ночь уже, темно, не только вашего навильника — граблей своих не вижу. А мне еще уроки надо готовить.
Мать тяжело вздохнула:
— Что поделаешь, сын, — нет у нас хозяина…
Эти слова и ее вздохи болью ложились на его сердце.
Из-за черного края тучи выплыла луна — круглая, ясная, большая, залила весь двор серебристо-голубым светом, выхватила из тьмы хату и садик, воз, лошадей и сваленные стебли кукурузы. Зинько увидел темные силуэты соседних хат, золотой купол церкви, а слева от нее, в долине, тускло блестевшую ленту реки Случь. Паренек никогда раньше не видел с такой высоты ночного села. Лунный свет придавал всей панораме какую-то необычную красоту и загадочность. Все это, как хорошая песня, грустная и задумчивая, пробудило в сердце Зинька неясные, но волнующие чувства и как будто придало ему новые силы. При лунном свете работа пошла веселее.
Наконец мать сказала:
— Подаю последний навильник, Зинько. Притопчи немного верхушку и слазь.
Зиновию показалось, что мать снова обращается к нему сквозь плач. Когда он спустился на землю, мать как раз взнуздывала лошадь. Сын подошел к ней и увидел на ее щеках поблескивавшие слезы. Не спросил, почему она плачет, а, помолчав, твердо сказал:
— Идите, мама, в хату, Виктора кормите, а лошадей я сам отведу.
Бедствовала вдова с маленькими детьми не один год и не знала, что ее песни заронили в сыновнюю душу любовь к напевности слова…
Зинь мечтал о поэзии. Однако директор школы, старый опытный педагог, настойчиво советовал ему поступать в авиаучилище. Дескать, стихи стихами, но в руках надо иметь надежную специальность.
— Ты же знаешь, — говорил директор, — что и Лермонтов, и Толстой, и, например, венгерский поэт Петефи были офицерами. И кто знает: может быть, живя в наше время, они стали бы летчиками? Вспомни слова Пушкина, что поэт должен быть с веком наравне. Станешь пилотом, не только в стихах — по-настоящему в небе летать будешь.
Зинь мечтал о литфаке, но послушался старого педагога, приехал в Днепровск поступать в авиаучилище. Однако медкомиссия нашла у него нервное переутомление, обнаружились какие-то неполадки с сердцем, и ему вернули документы. Ранее он думал о Киевском университете, но, когда узнал, что в Днепровском университете открывается литературный факультет, остался здесь.
Лесняк и Радич хорошо понимали друг друга, потому что оба росли в селе, оба писали стихи, оба любили литературу. А главное — они переживали беспокойную пору первой любви…
Много открытий сделало человечество на протяжении тысячелетий. Но каждый человек в отдельности открывает для себя заново мир и в нем — себя. Каждый раз эти открытия добываются в муках. Для детей все взрослые — безусловные авторитеты. В юношеском возрасте авторитеты среди ближних уже редко признаются. Недаром кто-то сказал: «Когда мне было десять лет, мой отец был для меня Сократом, в мои восемнадцать он показался мне недалеким человеком, а в свои двадцать пять лет я открыл в нем верного друга с чуткой душой и большим умом».
