Это событие еще больше сблизило, сроднило Кажана с литфаковцами. Особенно благосклонно относился он к Радичу. Узнав, что Зинь вырос на Подолье, среди лесов, Павел Петрович предложил ему пойти вместе с ним по грибы. Зинь приобщил к прогулке Михайла, охотно согласившегося примкнуть к ним.
Грибники сели в трамвай и через полчаса, минуя длинные корпуса металлургических и коксохимических заводов, сошли на окраине, откуда их взору открывались необозримые степные просторы. Вдаль вела широкая, черная от вчерашнего дождя дорога, она пролегла над заливом, местами поросшим густым камышом. Берег залива был покрыт невысокими зарослями маслин с мелкими сизоватыми плодами. Поскольку утром хлопцы второпях успели выпить только по стакану чая, они тут же набросились на маслины. Радич, не видевший ранее маслин, положил несколько штук в рот и, выбрасывая косточки, сказал:
— Есть можно. Терпко-сладкие, но мясистости маловато.
Пройдя около двух километров, свернули в молодой сосновый лесок.
— Ну, бог в помощь, — улыбнувшись, произнес Кажан, доставая из плетеной корзинки небольшой сверток, в котором лежали ножи. Он объяснил Лесняку, что ножки грибов надо срезать у самой земли, сохраняя тоненькие нити-корешки.
Первый гриб под зеленым кустом вереска нашел Зинько. Это был большой белый гриб-красавец. Осторожно кладя его в Михайлов портфель, Радич проговорил:
— У нас, на Подолье, говорят: «Белый гриб-боровик — всем грибам полковник».
Вслед за Радичем и Кажан срезал два дородных маслюка с желто-бурыми шляпками, покрытыми липкой влагой. Михайло впервые увидел съедобные грибы и крайне удивился, что Радич и Кажан так необычно радовались своим находкам. Они обращались к ним, как к живым существам, ласково называя их «грибочками»:«Ах, вот где ты, милок, спрятался, — говорили они. — Назвался груздем, полезай в кузов».
Михайлу на глаза не попадался ни один гриб, он начинал завидовать своим спутникам.
— Приглядывайся повнимательней, где слой опавшей хвои вроде бы припух — там и ищи. Не поленись лишний раз нагнуться, аккуратно разгребай веточки под деревьями. Вникни, почему этот вкусный плод грибом назван, — до него догребаться надо.
Ушедший вперед Кажан откуда-то с опушки крикнул:
— Хлопцы! Скорее сюда!
Когда Радич и Лесняк подбежали к нему, Павел Петрович уже успел разгрести слой старой хвои, и они увидели целую колонию крупных и мелких маслюков.
— Вот это грибовище! — восторженно вырвалось у Зиня.
— Насобираем и прошу ко мне в гости, — сказал Кажан. — Моя жена — мастерица готовить их. И поджарит, и грибной суп сварит, приготовит — за уши не оттянешь.
Позднее перешли в смешанный лес, стоявший через дорогу напротив сосняка. Тут наконец посчастливилось и Лесняку: он сразу же нашел гриб. Такого Михайло еще не видел и не знал, съедобен ли он. Спросил об этом Радича. Тот авторитетно проговорил:
— Это — опенок.
Услышав их разговор, Кажан сострил:
— Что ж, опята — удалые ребята.
Радич поддержал его:
— Голодному и опенки — мясо, говорят у нас на Подолье.
— Это уже тонкий намек, — проговорил Кажан. — Давайте-ка, хлопцы, подкрепимся. По себе знаю: студент на отсутствие аппетита никогда не жалуется.
— А вы где учились? — поинтересовался Лесняк.
— В Киевском университете.
Радич с живостью спросил, давно ли это было.
— Да как сказать, — улыбнулся Павел Петрович. — Не так уж давно. Я, наверное, кажусь вам пожилым. На самом же деле я не такой старый, только четвертый десяток разменял. Просто рос я в трудное время. Империалистическая и гражданская войны, потом восстановление, коллективизация… Семья наша была многодетной, сызмальства приходилось работать. Мы с отцом в селе создавали колхоз…
— А я поначалу, как увидел вас, подумал, что вы из интеллигентов, — вырвалось из уст Михайла.
— У этого интеллигента с малых лет на тяжелой работе жилы вздувались, — с горькой усмешкой сказал Кажан. Он ласково поглядел на своих спутников и весело рассмеялся: — Аристократ из Жабьих Лугов! Звучит! Сельцо наше Жабьими Лугами зовется. — Прервав смех, задумчиво сказал: — Тем вы мне и нравитесь, что свои, родные. Я знаю, как еще нелегко перебиваться студенту…
— В Киеве вам приходилось встречаться с писателями? — спросил Зинь.
— Приходилось, а как же, — ответил Кажан. — Я тогда и сам стихи пописывал. Честно говоря, слабенькие. В Союз писателей на разные литературные вечера и диспуты ходил, а писатели часто в университет наведывались.
— И вы видели, вероятно, Тычину и Сосюру?
— И Тычину, и Сосюру, и Рыльского, и Усенко… В прошлом году ездил в Киев, встречался с некоторыми друзьями. Познакомился с молодым поэтом Андреем Малышко. Хорошие стихи печатает в «Комсомольце Украины». Свежие, зажигательные…
— Вам нравятся? Правда? — радостно воскликнул Зинько. — Я просто брежу ими!
Грибники умостились полукругом под высокой березой на подсохших желтых листьях. Павел Петрович достал из корзинки сверток, развернул его и жестом пригласил угощаться. Каждый взял по бутерброду — ломтик хлеба с кружочками колбасы. Бутерброды мгновенно исчезли.
