Она стояла у окна — стройная, в темно-синем костюме, в наброшенной на плечи голубой косынке, а Михайло принялся за еду и только теперь почувствовал, как проголодался. Утолив голод, лег и тихо сказал:
— Спасибо, Лана, спасибо, спасительница моя.
Она отошла от окна, привычными движениями рук быстро завернула остатки пищи в бумагу и положила в тумбочку.
— Остальное доешь после, — сказала, садясь на стул возле его койки.
Снова поправила одеяло, особенно старательно укутывая шею. При этом она прикасалась к подбородку и щекам Михайла, и он всем своим существом чувствовал нежность и заботу ее легких и душистых рук. Они пахли какими-то цветами. Запах был тонкий, едва уловимый, но очень приятный.
— Ну как, легче стало? — спросила она.
— Мне хорошо, — ответил он и улыбнулся. — Не знаю, что подействовало сильнее — лекарство или твой приход.
— Не так уж и хорошо, — Лукаш покачала головой. — Температура, видимо, держится — вон губы какие красные. Может, «скорую» вызвать?
— Нет, нет, что ты! — испугался Михайло. — У нас в Сухаревке, — снова улыбнулся он, — ни врача, ни, понятно, «скорой помощи» не было. И лекарств никаких. Напоят чаем из вишневых веток — вот и все лекарства. А видишь, живой. Пройдет и теперь.
— Может, ты бы поспал? — спросила она. — Сон — это тоже лекарство. Засни, а я посижу возле тебя…
— Я и так много спал. Не хочется, — сказал, а сам подумал, что ему сейчас нужно только одно — смотреть на нее.
— Тогда что-нибудь расскажи о себе, — попросила она. — Как ты жил в своей Сухаревке? С кем дружил, чем увлекался? Я почти совсем не знаю сельской жизни. Дважды гостила в селе у дальних родственников, еще совсем маленькой. Сперва все интересовало — и сельские рассветы, и полевые цветы, и лунные вечера. Покоряла ощутимая близость к природе, она влекла, очаровывала, порою опьяняла. Но я очень скоро начинала тосковать по городу.
Лесняк внимательно слушал ее, потом с восторгом рассказывал о Сухаревке, о друзьях детства, о Пастушенко и Гудкове, об Олексе и Катеринке Ковальских, о своей семье.
Спохватившись, прервал свою исповедь, сказав, что все это ей ни к чему, пусть лучше она говорит о себе. И хотя Лана уверяла, что ей, собственно, и рассказывать о себе нечего, все же Михайло узнал, как рано она потеряла мать и вся забота об отце, о младшей сестре, а также все хлопоты по дому легли на ее плечи.
— Если бы не так трудно сложилась жизнь, — закончила свои короткие воспоминания Лана, — разве я сейчас была бы замужем?
Сдерживая свое волнение, он тихо спросил:
— Ты счастлива… с ним, с твоим мужем?
Она долго молчала, глядя куда-то в сторону. Снова вздохнула и, пытаясь улыбнуться, сказала:
— Какое это имеет значение теперь. Прошедшего не вернешь.
Он, едва шевеля языком, с трудом произнес:
— А я ведь тебя, Лана… Я так тебя люблю! И готов на все…
Она, крепко сжимая свои руки, лежавшие на коленях, тихо проговорила:
— Я догадывалась… вернее, чувствовала. Да и не трудно было догадаться…
Михайло дрожащей рукой коснулся ее волос и, нежно поглаживая их, сказал:
— Ты же можешь развестись с ним…
— Ах, к чему эти пустые разговоры… Помолчи. Не забывай, что ты больной, а я пришла тебя лечить…
Внизу тяжело стукнули входные двери — студенты возвращались в общежитие. Лана вздрогнула, быстро наклонилась и, наспех поцеловав его в щеку, стремительно отошла к двери. Снова посмотрела на Михайла и тихо произнесла:
— Желаю скорого выздоровления. И еще желаю тебе большого, большого счастья. Прощай!
Вышла из комнаты. По коридору торопливо застучали ее каблучки.
Лесняк несколько дней пролежал в постели. Утром и вечером за ним ухаживали хлопцы, иногда забегали и знакомые девушки, жившие в общежитии, но Лана больше не приходила. Многое передумал Михайло в одиночестве. Он хорошо понимал, что Лана не придет, что рассеялись последние надежды, но сердце… Сердце не хотело понимать — болело, ныло, не освобождалось от тяжкого гнета…
Усилием воли он заставлял себя думать о другом, сам издевался над собственными, лезшими в голову глупостями о самоубийстве… «Пусть она поплачет, пусть знает, как сильно я ее любил!»
Не проходило это и после того, как начал посещать лекции. Друзья, видимо понимая его душевное состояние, приветливее обычного улыбались ему, крепче пожимали руку. Только Лана была холодна, будто и не замечала его. Она лишь в первый день, здороваясь с ним кивком головы, слегка улыбнулась.
Как-то после занятий он подошел к ней в коридоре, отозвал в сторонку и едва слышно сказал:
— Нам надо поговорить.
Она колебалась один лишь миг, а затем проговорила, как ему показалось, с некоторым раздражением:
— Оставь, Мишко! Мы уже обо всем поговорили.
И торопливо отошла от него.
Михайло теперь все чаще уединялся, бродил по окраинам города, по глухим аллеям опустевших парков или сидел где-нибудь на холодном камне у Днепра, уставясь взглядом в хмурые отблески течения реки. От перенесенной болезни и душевного страдания Михайло заметно исхудал, даже лицо потемнело, ему казалось, что улыбка его погасла на всю жизнь. А тут еще произошло новое ужасное событие.
