Любовь красное и белое полностью

— Выбросила, — сказала она, повернулась и ушла.

— Что?! — изумился я. — Что ты сделала? Что ты, дурья твоя башка, сделала? Выбросила Шпицрутен?! Что ты натворила?! Выбросила традиции, выбросила мужской авторитет, который веками хранили! Как ты посмела? Что теперь будет? Как теперь будут цивилизация и культура развиваться?! И что станет с Польшей, что с родиной нашей произойдет?! — Я схватился за голову. Бегал, как сумасшедший, из гостиной в кабинет и обратно, не знал, что предпринять, а она надела наушники и стала что-то повторять по-венгерски, потому что тогда начала учить этот, вне всякого сомнения, нужный и очень популярный язык.

По правде говоря, Шпицрутен Дед и Отец в одном лице использовал только в отношении собак, а с людьми он всегда был спокойным, уравновешенным. Когда он говорил, что пойдет за Шпицрутеном и кивал в сторону прихожей, мне было достаточно. Я знал: надо исправиться. Я провинился: опоздал или нахулиганил, не почистил ботинки или, не дай Бог, не высушил их, или не так, как положено, сидел за столом. Самое главное — начищенные до блеска ботинки. Дед и Отец в одном лице любил демонстрировать свои офицерские сапоги, в которых он прошел столько военных кампаний, принимал участие в восстаниях. Он часто приговаривал, что, несмотря на пыль во время походов и грязь на баррикадах, он всегда следил, чтобы сапоги выглядели как следует. Потому что сапоги должны сверкать, как сабля. И если он в самых сложных ситуациях следил за своими сапогами, то мне сам Бог велел в мирное время ухаживать за обувью, и показывал на Шпицрутен.

А школьные оценки ниже четверки вообще не считались. И теперь мне только Деда и Отца в одном лице остается поблагодарить за то, что я без особого труда поступил в университет. Но Шпицрутен он по отношению ко мне ни разу не применял. У меня никогда не было шрамов на теле. Никаких физических наказаний для исправления. Ничего подобного не было! Дед и Отец в одном лице по-другому свой авторитет демонстрировал. Голос часто повышал — Дед и Отец в одном лице умеет кричать по-армейски, — и от этого сразу багровел, а волосы у него всегда седыми были, вот он и становился похож на наш бело-красный флаг, и тогда мне следовало исчезнуть из поля его зрения. Спрятаться под кроватью или на кухне у Мамы.

Потому что Мама обычно находилась на кухне. Никуда не выходила, так и сидела на кухне. Если, разумеется, Дед и Отец в одном лице был дома. Но дома он не часто бывал. У него всегда было много важных дел, мужских дел. То Военная Кампания, то Восстание, то Восстановление, то Забастовка, а иногда и Водка с Друзьями. Домой он редко приходил. Шпицрутен успевал запылиться. Я даже иногда мечтал о том, чтобы Дед и Отец в одном лице наконец пришел домой, взял Шпицрутен и сделал то, для чего он предназначен, только чтобы он пришел. Мы с Мамой обычно не знали, когда он вернется. И вернется ли вообще…

Большую часть времени я проводил с Мамой, которая была вынуждена заниматься всем. Потому что Мама сидела на кухне, только когда Дед и Отец в одном лице был дома, а когда он отсутствовал, она выходила из кухни и должна была со всем управляться, ведь кто-то должен был всем заниматься, если Деда и Отца в одном лице почти никогда рядом не было. Она умела и раковину прочистить, и пробки заменить, и концы с концами свести, когда денег почти не было. Но самым главным для нее было дать мне образование, чтобы я Юристом стал, чтобы языки выучил и подготовился к поступлению.

Любимая моя Мамочка! Она ради меня звезды с неба достала бы. Она все знала, обо всем помнила и не позволяла обижать своего Павлика. Как же она обо мне заботилась, какая была энергичная, все умела предусмотреть, потому что у Деда и Отца в одном лице всегда было много важных дел! А она посвятила свою жизнь мне. Готовила, стирала мои вещи, потом гладила их, а какие ровные поля чертила в моих тетрадях!..

Ах, Мама, Мама, Мама! А Дед и Отец в одном лице приходил на минуту и снова уходил заниматься важными делами. Я оставался с Мамой, и Мама была со мной. А когда я болел, когда у меня был жар, Мама сидела рядом, прикладывала к моему лбу холодные компрессы и давала чай с малиной. Моя милая, заботливая Мама!

Майка вышла от него. Идет. Слышу ее шаги. Куда она идет? Приблизилась ко мне, к дивану, на котором я сижу, в своей ночной рубашке, которая колышется на ней так, будто она ночной мотылек. Красиво, но я виду не подаю, что заметил, смотрю на экран, потому что теперь «Формулу-1» показывают, а я обожаю гонки смотреть, потому что сам водитель. У меня всегда дух захватывает от того, с какой скоростью несутся болиды.

— Ты не идешь спать, Павел? — Она склоняется надо мной и кладет руку на плечо.

А я молчу и ударяю себя по колену кулаком, потому что болиду номер пять не удалось перегнать этого недоделка, двенадцатый номер, а я как раз болею за пятого, потому он очень смело едет.