Сгребаю их в совок щеткой. А они тянутся и размазываются. Испачкали совок, щетку и плитку на Полу. Какая гадость! Меня сейчас стошнит! Но я стараюсь держать себя в руках. Сохраняю спокойствие и достоинство. Делаю несколько глубоких вдохов. В конце концов, это всего лишь разбитые яйца! Беру две скорлупки. Держу в руке два разбитых яйца!
— Малыш, подай мне губку. — А самого ужасно тошнит.
Вытираю пол, бросаю губку в раковину, но смотреть туда не могу — рвота подступает. Снова сажусь. А Малыш — напротив. Отдыхаем вместе.
— Я есть хочу, — говорит он и смотрит на стол.
Знаю, знаю, что он есть хочет! Зачем без конца об этом напоминать! Я же не сижу без дела! Но чем его накормить? Отлично! Знаю!
— Малыш, а хочешь гуляш, который мама приготовила? — С радостью встаю и бегу к холодильнику. — Вкусный гуляш, с грибочками. Можем не разогревать. — Достаю кастрюлю, ставлю ее на стол, потому что уже побаиваюсь плиты — вдруг опять что-нибудь случится.
Малыш молчит. Идет за ложкой, приносит две — для себя и для меня. Умница. Но если бы девочка была, дочка, было бы проще и приятнее.
Неплохой гуляш. Малышу нравится. Едим с хлебом. Холодный гуляш так вкусно пахнет. Уплетаем за обе щеки.
Вкусно Майка готовит. Отменный у нее гуляш получился! Когда она переводами занималась, к моему приходу с работы такие ароматы в квартире витали! И в этом новом платье она так соблазнительно выглядит. Да и вообще она очень милая. Хотя и не вцепляется больше в мои волосы и не шепчет: «Павел, какой ты замечательный!» Как же у меня пальцы болят, ой как болят. Если бы она сейчас дома была, то поухаживала бы, посоветовала бы, что мне с глазом сделать, компресс бы приложила. А потом я бы лег. И где ее носит, почему рядом со мной нет? А пальцы горят, два больших пузыря на них вздулись, глаз болит и еще больше опухает. Почему она меня не ждет дома? Почему ее нет, когда она мне нужна? И даже дочку не хочет завести, а могла бы быть дочка! Дочка бы ждала и заботилась обо мне.
Стоим возле квартиры Алекса — прошло время смотреть футбол. Алекс с нами. Вышел после завершения съемки проводить свою группу. Но нам не очень хочется здесь стоять. Волнуюсь, как бы эта кретинка не наговорила ему глупостей. Стою рядом с ним, а под глазом у меня фингал от колена его Сандры, и чувствую нелепость ситуации. Потому что мужчины должны уважать друг друга. Но все принципы и ценности, которыми руководствуются мужчины в своих отношениях, разрушают бабы, попадающиеся нам на глаза! Именно из-за них, коварных искусительниц, происходит духовное падение мужчины.
А вот и Депутат и Министр к нам спускается. Дед рядом стоит. Шпорами позвякивает. Непонятно, почему мы стоим на лестничной площадке, вместо того чтобы войти в квартиру. Но раз договорились встретиться у квартиры, то стоим и ждем, пока кто-нибудь первым не предложит войти и сесть на диван перед телевизором. Но никто не хочет быть первым, сказать, что прямой эфир вот-вот начнется и пора бы уже сесть и налить что-нибудь выпить.
Все-таки неловко одному мужчине говорить другому, что он хочет присесть, расположиться поудобнее, что он чего-то ждет, что ему не терпится, — не дай Бог, подумают, он слабак. Ведь известно: мужчина больше всего на свете любит посидеть, но он ни за что не признается в этом другому мужчине. Каждый мужчина хочет показать другому, что может стоять бесконечно долго, и таким образом убедить его в том, что сидеть ему вовсе необязательно. И поэтому тот, кто первым заведет об этом речь, может оказаться в неловком положении, выставит себя слабаком. Но каждый мужчина готов на все, лишь бы его не сочли слабаком.
Так мы и стоим на лестничной площадке у двери в квартиру Алекса. Депутат и Министр рассматривает свои метросексуальные пальцы с ухоженными, отполированными ногтями. И когда он распрямляет свои метросексуальные пальцы, раздается красивый, благородный хруст. Алекс поглаживает свою цветную бороду, заметно, как из нее выпадают волоски. Я все же немного от него отодвигаюсь, потому что если эта кретинка ему что-то сказала, ситуация окажется двусмысленной, ой двусмысленной, поэтому лучше стоять подальше.
Деду, видимо, уже не терпится войти, как-никак он немолодой человек, да и простата наверняка дает о себе знать. Он бы с удовольствием сел, но не заикнется об этом, не попросит разрешения войти. Дед, бунтовщик и партизан, будет последним, кто позволит себе что-то подобное. Расхаживает до лифта и обратно. Шпоры по-кавалерийски позвякивают.
— Задал я трепку этому чудаку! — говорит Дед и останавливается. — Убежал сломя голову. Мяса не ест, а бегает быстро. Я до перекрестка за ним гнался, но он так испугался, что я за ним не поспел. Но ему и так досталось.
Мы молчим, с ноги на ногу переминаемся. А Дед снова расхаживает. Может, его простатит беспокоит. А Алекс при этом случайно наступает на ногу Депутату и Министру. Тот аристократично фыркает, на что Алекс реагирует извинением: пардон. И мы продолжаем стоять, посматривая на часы.
