- Я один раз совсем было, порвал с ней. Считал, что покончил с этим навсегда. Но она сама бегала за мной. Я чувствовал, что веду себя как последний подонок, но она все равно хотела встречаться со мной, и я решил, почему не взять то, что само плывёт в руки. Ну, как-то раз зашел слишком далеко, а теперь вот расплачиваюсь. И очень дорого расплачиваюсь, черт побери, Крис, можешь мне поверить...
Я сижу за столом, уронив голову на руки, и Крис некоторое время молчит. А когда она наконец говорит, я поднимаю голову и смотрю на нес во все глаза.
-Но в конце концов, Вик, знаешь: что посеешь, то пожнешь, не так ли?
Я совершенно ошарашен, словно меня огрели дубинкой по голове.
- И это ты говоришь? Ведь так всё: скажут... И ты что же -- ничего другого не можешь мне сказать?
- А разве это не так? - говорит она. - Ведь это же правда, разве нет?
- От тебя я ждал другого.
- Я должна говорить с тобой начистоту, Вик. Я считаю, что ты не можешь никого винить, кроме самого себя. Если бы ты не тронул этой девушки, ты бы не сидел здесь сейчас в расстройство чувств. Что плохо, то плохо, и никто не имеет права сваливать свою вину на других.
Я никак не могу прийти в себя от изумления. Я просто не узнаю ее. Это не та Крис, к которой я всегда прибегал в тяжелую минуту, зная, что на нее можно положиться, что она вызволит из беды, подскажет, как нужно поступить. Моя первая мысль была о ней, я бросился к ней, сюда, а теперь я получаю здесь то, что мог бы свободно получить-и дома.
- Ты рассуждаешь совершенно как наша мать.
- А почему бы мне не рассуждать так? Конечно, она сказала бы тебе то же самое, знай она все. Ты женат и не имеешь права об этом забывать.
Я чувствую, как вся горечь поднимается у меня со дна души, к горлу подкатывает комок, и мне кажется, что я сейчас задохнусь.
- Да, я женат, еще бы! Вы все старались как могли - изо всех сил толкали меня на этот брак. Никто, ни один человек, не сказал: не делай этого, раз ты не хочешь.
- Да разве об этом могла идти речь - хочешь ты или не хочешь? Ты сам толкнул себя на этот, брак, когда позволил себе это с Ингрид. И хорошо, что у тебя по крайней, мере хватило характера принять на себя ответственность за свой поступок.
- И на всю жизнь притом. Черное - это черное, белое - это белое. Интересно, кто-нибудь из вас слыхал, что существуют, черт подери, другие цвета? Например, серый, черт подери?
- Ты все время чертыхаешься, Вик, Раньше этого не было.
Все мне это говорят - что я все время чертыхаюсь, почему бы это, интересно...
- Не знаю даже, что тебе и сказать, Крис, - говорю я, помолчав. - Прежде я всегда мог обо всем говорить с тобой. Мы как-то ближе были друг к другу. И ты все понимала лучше других.
- Может быть, я и сейчас понимаю лучше других, по только я не могу просто махнуть волшебной палочкой и сделать так, чтобы все опять было в порядке. Когда ты шел сюда сегодня, тебе, верно, чудилось, что, как только ты расскажешь мне о том, что произошло, все каким-то образом наладится и будет опять так, как было до твоей женитьбы. Правильно я говорю? Ничего, дескать,-я знаю, уж, Крис как-нибудь вызволит меня из беды. Мне очень жаль, Вик, но это невозможно. На этот раз все слишком серьезно.
Я поворачиваюсь на стуле и смотрю в окно. В ясные дни у них тут недурной вид из окон, но сейчас за окном одна серая грязь и сырость да заводские трубы, которые торчат из тумана за рекой.
- Что же ты думаешь делать? - спрашивает наконец Крис.
- Не знаю. Знаю только одно: назад я не вернусь и с этой старой коровой, мамашей Росуэлл, жить под одной крышей не стану. - Да она, я думаю, и не примет тебя теперь обратно.
- Да, конечно... - Я не рассказал Крис о том, что меня стошнило на ковер. Это единственная подробность, окоторой мне не хочется ей говорить. - Ну что ж, это упрощает дело.
Дэвид появляется из спальни, рассовывая сигареты, спички и газеты по карманам. Он неплохо одевается, наш Дэвид, но вечно портит свои красивые костюмы, набивая черт-те чем карманы.
- Вик ушел от Ингрид, - сообщает ему Крис.
- Да я уже догадался, - говорит он. - Мне очень жаль. Жаль, что до этого дошло. Можем мы что-нибудь для тебя сделать?
- Придется, по-видимому, - говорит Крис. - Нужно будет поместить его у нас, хотя бы на эту ночь.
- Пожалуйста, не стесняйте себя по моей милости.
Крис оборачивается ко мне.
- Давай обойдемся без ломанья, Вик,- говорит она. - Куда еще можешь ты пойти? Тебе же, наверно, не хочется возвращаться сейчас домой к родителям?
Внезапно я чувствую, что у меня искажается лицо. Чувствую, как его перекашивает, и ничего не могу поделать, не могу взять себя в руки.
- Нет у меня дома, - говорю я, - нет у меня, чтоб мне трижды сдохнуть, дома! - И я тычусь лицом в стол и плачу, даже не стараясь сдержать слез, выплакиваю все, все, что скопилось в душе за эти полгода и теперь рвется наружу.
II
