Часа так через три эта волынка все же приходит к концу, и мистер ван Гуйтен снимает пластинку. Я все это время сидел молча, и теперь он хочет услышать мое сообщение. Сначала я спрашиваю его, как он себя чувствует, и он говорит, что, в общем, ничего, так себе, просто небольшая простуда, но тем не менее он почел за лучшее посидеть дома. После этого я рассказываю ему о продаже радиолы и показываю бумажку, на которой записал все, что мы продали за день.
- Очень хорошо, очень хорошо, - повторяет он несколько раз, покачивая головой, и я понимаю, что он доволен.
- Вот видите, мистер ван Гуйтен, - говорю я, - открывать стоило. Я чуть не лопнул от нетерпения, дожидаясь Генри: боялся, вы скажете ему, что не надо.
Он сидит в своем большом старом кресле возле камина и внимательно смотрит на меня.
- Так вы, значит, придавали этому значение, Виктор? Вам было небезразлично, откроемся мы сегодня или нет?
Ну как же, посмотрите, какую выручку мы могли потерять!. И не известно еще, сколько новых покупателей никогда не обратились бы к нам больше, попади они сегодня к Нортону.
- Совершенно справедливо, - говорит мистер ван Гуйтен.- Вы хорошо поработали. А ведь это первый раз вам пришлось управляться в магазине одному целый день. Но я, конечно, не сомневался, что вы справитесь, иначе я не дал бы Генри разрешения открыть...
Я приваливаюсь к спинке кресла. Правду сказать, я смертельно устал, и мистер ван Гуйтен замечает это.
- Вы не особенно огорчились, когда пришло время закрывать, не правда ли? - говорит он, и я ухмыляюсь.
- Нет, признаться, не огорчился. Я ведь не присел ни на минутку за целый день.
Он ничего больше не говорит и как будто думает о чем-то другом, глядя в огонь. Так мы сидим и молчим в этой большой комнате с высоким потолком, старинной мебелью и допотопным граммофоном с огромной трубой, торчащей прямо посреди комнаты. Все здесь какое-то обветшалое, и мне было бы жутко жить среди этих вещей. Странно как-то, почему мистер ван Гуйтен держится хотя бы за этот старый доисторический граммофон, в то время как у него в магазине стоят самые новомодные механические электрорадиолы. Какая-то все же есть на то причина. Он сидит в кресле, положив локти на подлокотники и соединив кончики пальцев. На нем просторный шерстяной халат, шея обмотана шарфом. У него больной вид. Кожа кажется прозрачной, лицо осунулось.
Вы любите свою работу, Виктор? - внезапно спрашивает он, и я пожимаю плечами. Говорить правду мне неприятно, но я не могу врать мистеру вап Гуйтену.
- Так себе, не особенно.
Он смотрит на меня поверх очков.
- Так себе?
- Мне она очень нравилась первые два-три года, - говорю я, - но теперь, последнее время... мне вроде как чего-то не хватает.
- А может быть, вам просто захотелось переменить обстановку? В жизни каждого почти неизбежно наступает такой момент, когда ему хочется переменить обстановку.
- Нет, мне кажется, дело не в этом, мистер ван Гуйтен. Мне просто надоела эта работа. Хочется заняться чем-то совсем другим. И поработать с другими людьми...
- А здесь, по субботам, вам нравится работать?
- Очень. Тут мне интересно.
- А вы никогда не думали о том, чтобы перейти на такую работу на полный день?
Меня этот вопрос несколько ошарашивает.
- Видите ли, сказать по правде, мистер ван Гуйтен, тут ведь много не заработаешь. В моей специальности тысяча фунтов в год - это еще очень скромный заработок. А если, тебя назначат старшим чертежником, так будешь
получать много больше. Ну, а продавцы, как мы на каждом шагу слышим, то и дело переходят на фабрику, чтобы побольше заработать.
Он кивает.
- Да, это верно. Обыкновенный продавец зарабатывает немного. Для материальной заинтересованности в этой работе нужно... нужно, так сказать, иметь еще известный процент в деле.
Он откидывается в кресле, за спиной у него высокий торшер, и лицо его уходит в тень от абажура. В пятна света и тени углубляются морщины на его лице, они особенно резко бросаются мне сейчас в глаза.
- Я старый человек, Виктор, - говорит он. - Старше, чем вы, быть может, думаете. Мое дело приносит неплохой доход и, по-видимому, будет приносить его и впредь, вопреки... - Легкая улыбка трогает его губы - ...вопреки мрачным пророчествам Генри... Дело можно было бы даже расширить, но мой возраст не позволяет мне этим заняться... Я старый человек, - повторяет он снова, - и совершенно одинок. Судьба не одарила меня счастьем иметь детей. Есть у меня какие-то двоюродные и троюродные братья в Голландии, но я их совсем не знаю, и они не знают меня. - Он делает неопределенный жест рукой и некоторое время молчит. - Мне не хотелось бы говорить лишнего, Виктор, потому что вы еще слишком молоды, совсем еще мальчик... Но правду сказать, я очень привязался к вам, и мне кажется, что вы человек способный, с характером и сумеете кое-чего добиться.
Его слова здорово меня проняли. Я растроган, и мне вдруг становится неловко, когда я вспоминаю о моих встречах с Ингрид...
- Вы очень быстро освоились с работой, хотя бываете здесь всего раз в неделю...
