Она ужасно фасонит, когда пьет кофе, - отставляет мизинец, как светская дама. У нее масса разных этих ужимок, от которых меня корежит.
- Я бы, наверное, не вынесла вида всей этой крови, - говорит она, - особенно своей собственной.
- Да ты там не видишь никакой крови. Банка все время стоит на полу. Можешь, конечно, увидеть, если подглядишь вниз, но тебя же никто не заставляет.
- А я думала... Я видела в кино...
- Это ты видела, как переливают кровь. Тогда банку подымают кверху.
- Ах, вот как.
- Потом они посылают тебе открытку - сообщают, как твоя кровь была использована.
- А твоя кровь была использована хоть раз при каких-нибудь необычайных обстоятельствах?
- Ну, видишь ли, у меня первая - очень распространейная - группа крови, да и сдавал-то я всего четыре раза. - Достаю из кармана небольшую синюю карточку и показываю сделанные на ней наклейки - по одной за каждую сдачу. - Чаще всего она идет на обычное переливание крови после операции. Но ведь это всегда приносит пользу. Невольно думаешь обо всех этих беднягах, которые в твоей крови нуждаются, и о том, что, как знать, может и ты когда-нибудь окажешься в таком же положении. Представляешь, как было бы паршиво, если бы им не смогли вовремя перелить кровь.
Она поеживается.
- Надеюсь, что мне никогда этого не понадобится. Думать не могу обо всех этих операциях. Хватит с меня моей сломанной руки.
- Никогда не знаешь, что тебя ждет, - говорю я.
Она пьет кофе, а я поглядываю по сторонам. Вечер дождливый, и в кафе народу много, самого разнокалиберного, но больше молодежь - пришли убить вечер и пофлиртовать. За одним из столиков в центре зала - большая компания; девчонки в джинсах, со взбитыми прическами и парни - тоже в джинсах и в полосатых свитерах под пиджаками. А один - стриженный чуть не наголо и в кожаной куртке. Работает под голливудского ковбоя. У нас все сейчас помешались на этих янки. Как только что-нибудь заведется в Америке, так уж и у нас перенимают. Взять хотя бы этот рок-н-ролл. Ну, а я хочу походить только на англичанина, так как считаю, что Англия - самая прекрасная страна на свете. Хотя, конечно, не для всех у нас такое уж отличное, такое райское житье. Вон у стены один-одинешенек сидит какой-то старикан, и хотелось бы мне знать, что он обо всем этом думает. Даже со спины видно, что он не бреется уже вторую неделю и не помнит, когда в последний раз был в парикмахерской. На нем старая фетровая шляпа с дырой на макушке и грязный морской бушлат без пуговиц, подпоясанный веревкой. Когда в наши дни встречаешь такого типа, становится как-то не по себе и, конечно, начинаешь думать, что никто, кроме него самого, в этом не виноват. Верно, допился до такого состояния - и все. Небось лень было работать, вот и бил баклуши всю жизнь. Может, и так, почем я знаю.
И все Же, как бы там ни было, а вон он сидит, старый и одинокий, и небось без гроша в кармане, и, когда я на него гляжу, у меня внутри все ноет от жалости, и никуда от этого не денешься.
- На кого это ты все время смотришь? - спрашивает Ингрид, которая следит за мной.
- Ни на кого. Просто глянцу, и все. Просто моя голова повернута в ту сторону.
- Ты что, боишься встретить кого-нибудь из знакомых?
- Почему я должен бояться?
- Мне иногда кажется, что ты стыдишься появляться со мной, - говорит она, опуская глаза в чашку.
- Почему я должен стыдиться? - говорю и чувствую, как пылает у меня лицо.
Она пожимает плечами.
- Не знаю. Просто мне так кажется порой.
Я концом спички развожу из пролитого кофе на столе узоры, а она отворачивается и смотрит по сторонам.
- Ну вот, - говорит она, помолчав,- ты теперь стал совершеннолетним. Как ты себя при этом чувствуешь?
Я смеюсь.
- Спроси меня что-нибудь полегче.
- Ты получил хорошие подарки?
Протягиваю руку над столом, показываю ей часы.
- Отец и мать подарили. Сила, верно?
Она берет мою руку, поворачивает так, чтобы получше рассмотреть часы.
- Прелесть, какие Часики... А что ещё тебе подарили?
- Ну, Джим купил мне галстук, Крис и Дэвид - сборник детективных рассказов и долгоиграющую пластинку - Шестую, патетическую, симфонию Чайковского.
- Ишь ты! - говорит она и подымает брови. - Вот мы какие стали высококультурные!
Меня злит неимоверно. Она ведь совершенно уверена, что всякие модные тявканья и завывания - высшее достижение музыкальной культуры.
- А что в этом плохого? - спрашиваю. - Эта симфония была написана, чтобы доставить людям удовольствие, не так ли? Так что плохого, если она мне нравится?
- O, ровным счетом ничего. Просто очень многие делают вид, что любят всякие такие вещи, потому что воображают будто они от этого становятся личностью.
- Ты же знаешь, что на меня это непохоже.
Она пожимает плечами.
- Ну если тебе это нравится - на здоровье. А я этих симфоний терпеть не могу. Я люблю, чтоб была мелодия.
