- Но там же полно мелодий, - говорю я. - У Чайковского столько мелодий, что... - Я умолкаю. Какого черта буду я оправдываться, если мне нравится что-то действительно стоящее, а не последний предмет всеобщего помешательства из ансамбля Свистозвоногромопляски - какой-нибудь чудо-мальчик, который пробрался на экраны телевизоров, потому что ему посчастливилось обзавестись клетчатой рубахой, гитарой и изрядной долей нахальства!
И мы сидим за столиком, подперев руками подбородки, и молчим.
- Может выпьешь еще кофе? - спрашиваю я наконец.
- Пожалуй, - говорит она. - В такой дождь все равно никуда не пойдешь.
- Дождь, вероятно, уже прекратился.
-Трава будет мокрая.
Я смотрю на нее.
- Ты какая-то странная сегодня. Зачем тебе понадобилось все портить?
- Сегодня вообще неудачный для меня день, - говорит она.
- Ах, так вот в чем дело!
- Отчасти в этом и еще кое в чем.
Отвожу глаза в сторону и жалею, что пришел. Я совсем не этого ждал. Мне еще никогда не приходилось видеть ее в таком настроении. Она бывала задумчива порой, даже, пожалуй, замкнута, но такой насмешливо-язвительной я ее еще никогда не видел. А впрочем... Едва ли я имею право ее осуждать.
- Я принесу еще кофе.
Иду к стойке, которая занимает все пространство вдоль одной из стен кафе. Здесь под высоким стеклянным колпаком лежат горы бутербродов, пирожных, сдобных булочек с кремом и еще всякой всячины, а посредине возвышается сверкающая никелем электрическая кофеварка, над которой поднимается пар. При виде такой кучи съестного меня, как всегда, когда я не голоден, начинает немного подташнивать.
Возвращаюсь к нашему столику и вижу, что рядом с моей тарелкой лежит какой-то плоский предмет в оберточной бумаге.
- Что это такое?
- Открой и посмотри.
Разворачиваю бумагу и вижу портсигар.
- Поздравляю с днем рождения и желаю счастья, - говорит она.
Верчу портсигар в руках, разглядываю его. На маленькой квадратной пластинке выгравированы мои инициалы: В. А. Б. Она не забыла даже моего второго имени. Внезапно я чувствую, что это трогает меня, трогает до глубины души. Мне хочется взять ее за руку и сказать: у «Я люблю тебя, Ингрид. С этой минуты все будет по-другому». Но я не могу этого сделать, так как знаю, что это неправда.
- Нравится тебе?
- Очень... Честное слово... Спасибо тебе большое, Ингрид. И ведь это именно то, чего мне так хотелось... У меня никогда не было портсигара.
Я все смотрю на портсигар - на нее я не гляжу - и говорю:
- Мне... мне бы хотелось, чтобы у нас все было по-другому, Ингрид... Мне, правда, хотелось бы.
- Но это невозможно? Да?
- Я не хочу поступать подло по отношению к тебе, ты это знаешь.
- Я этого и не считаю.
Я открываю портсигар.
- Сколько сюда помещается, пятнадцать сигарет?
- Да, пятнадцать.
- И тут еще эта металлическая пластинка, чтобы их придерживать. Мне это нравится больше, чем пружинки, - те мнут сигареты.
- Я хотела наполнить его, - говорит она, - да не успела зайти в табачный магазин.
- Ты купила его сегодня?
- Он был у гравировальщика. А сегодня после работы я его взяла.
- Это классный портсигар, Ингрид, честное слово. Щелкаю портсигаром и смотрю на мои новые часы.
- А что, если нам все-таки пойти в кино? В «Рице» идет новая картина - что-то про войну. Рискнем - может, неплохая?
Она кивает.
- Давай попробуем.
Мы допиваем кофе и направляемся к выходу. Когда мы проходим мимо старика, я замечаю, что он все еще старается растянуть свою чашку чая подольше, и невольно сую руку в карман и достаю полкроны.
- Вот, выпейте еще чаю за мое здоровье. - Кладу монету возле его чашки, а он молча и вроде как испуганно глядит на меня, и я догоняю Ингрид.
- Что он тебе сказал? - спрашивает она, когда мы спускаемся по лестнице.
- Так, ничего особенного.
- Просил у тебя денег?
- Да нет, он вообще не промолвил ни слова.
- Но ты все-таки ему дал? Дал ведь?
- Ну, предположим так, что из этого?
- И сколько же ты ему дал?
- Полкроны.
- Полкроны! Чего это ради!
- Просто мне стало его жалко, вот и все. Кажется, это не запрещено законом? Ты так говоришь, словно я швырнул полкроны в канаву.
- А ты и швырнул. Можно не сомневаться, что он прямой наводкой мчится сейчас в ближайшую пивную.
- Ну, это уж его вина, а не моя. Если он такой кретин, что пропьет деньги, это уж не моя забота.
Мы идём рядом, и она берет, мою руку и стискивает ее.
- Чудной ты, - говорит она.
- А то я сам не знаю, - говорю я.
Через несколько минут мы сидим в темном кинозале в одном из последних рядов, и я прижимаю ее к себе и целую, и опять мне начинает казаться, что все почти совсем так, как было когда-то, когда я целовал ее в первый раз... Почти как тогда... Но не совсем.
I
Снова святки. В тот день, когда мы закрываем магазин на праздники, у нас с мистером ван Гуйтеном происходит небольшая беседа, и он говорит мне, что чрезвычайно доволен тем, как у нас идут дела. Приятно сознавать, что и от тебя есть какой-то толк. Я получаю от мистера ван Гуйтена праздничные премиальные - пять фунтов - и тут же раскошеливаюсь на пудреницу для Ингрид: иду и выкладываю три фунта десять шиллингов.
