Я избегала мест, где еда находилась в свободном доступе. Когда все мои одногруппники отмечали получение дипломов в ресторане на корабле, я валялась дома в одиночестве и смотрела, как солнце садилось за панельными многоэтажками, город пылал в закатных лучах, а небо наполнялось сине-лиловым сумраком.
Когда ты в болезни, подстёгивает всё. Можно часами слушать лекции, передачи о вреде анорексии, рассматривать фотографии девушек, которые умерли от истощения, изучать статистику, по которой от РПП в мире каждые 52 минуты умирает один человек, но погружаться в болезнь всё глубже.
В анорексии вокруг тебя нет людей. И нет надежды. Все другие люди исчезают. Мне повезло – со мной оставалась мама. Мне надо есть, надо спать. Надо заботиться о себе. Я должна сделать это ради неё. Но я не могла и продолжала вариться на медленном огне вины.
Обещания и угрозы, в том числе то, что у меня, как у старухи, нет месячных, или «вот будет мне тридцать лет – и я пожалею», не работали. Какой смысл жалеть о том, что уже нельзя изменить?
Я вела дремучий образ жизни. Стала опасным зверем, полным коварства. Но, прежде чем двигаться дальше, было бы полезно сделать паузу и обдумать варианты. Их оказалось два: или остаться здесь, или идти дальше. Остаться – этот шаг подвергает меня опасности, но отъезд грозит ещё большими трудностями. Уехать – значит, искать жильё, работу, друзей, устраивать какую-то жизнь. Хотя друзья и какая-то жизнь не входят в мои планы. Нельзя сказать, какой из вариантов лучше, но за пределами этого города я буду сама полностью контролировать, что мне есть и что не есть. Я не буду никому мешать, и мне никто не будет мешать худеть. От этого открытия накатила тёплая сладкая волна и унесла меня глубоко-глубоко вниз. На поверхности осталась только моя оболочка. От макушки до пальцев ног пробегали мурашки.
Я быстренько собрала свои самые крошечные вещи и уехала. Как смертельно раненное животное, отправилась умирать в одиночестве. Одновременно вырвалась на волю и попалась в капкан.
По официальной версии, я поступила в аспирантуру в Москве, а по неофициальной – сбежала, чтобы никто не мешал мне не есть. Не мешал мне исчезать. Я думала, что будет легче делать это не на глазах у мамы. Отъезд принёс нужные плоды. Довольно скоро я потеряла весь вес, что набрала дома, и даже больше.
Я называю этот период кульминацией болезни. Больше никогда мне не удавалось достичь такого низкого веса. Руки и ноги, похожие на засохшие цветы, были одинаковой толщины и просвечивали каждой косточкой. Странное время. Ничего особенного, не считая того, что я выжила.
Загадочная болезнь даёт внутренний заряд, и ещё какой. Я могла на автомате делать всё, что обычно делают люди, но едва осознавала, что происходит. Это была не я – моё тело, моя болезнь. От меня осталась только маленькая, сжатая до одного пикселя точка. Внутри меня – провал, пустота.
Вспоминая о том времени, я говорю, что совсем не соображала тогда, мозг не работал. Моё восприятие того, что называют реальностью, было зверски искажено ослепляющей усталостью и бессилием. Я мало что помню из того периода. Но некоторые моменты помню слишком хорошо.
Один из этих эпизодов произошёл на станции метро «Новослободская», когда я возвращалась из аспирантуры домой. Какой-то мужчина очень торопился, а я стояла на его пути, но была такой тонкой, что он, вероятно, меня не заметил или же сшиб меня с ног нарочно. Я летела. Не столько он, сколько гигантская волна трепетных чувств, которая вот-вот накроет с головой, подняла меня в воздух. Этот полёт был таким долгим и таким приятным – я почувствовала на пару секунд, но со всей силой, как приятно лишиться собственной воли. Я хочу ощутить это ещё раз.
Каким-то иным зрением я увидела себя со стороны. Я поразилась тому, какой лёгкой была – как пёрышко. До этого я видела себя, но, вероятно, искажённо. Я не верила, что стала лёгкой и худой, худее и легче других людей. Я всё ещё убивалась из-за того, что вешу слишком много. Но благодаря тому неаккуратному мужчине я почувствовала, как я слаба, как мало меня осталось. Мне не было больно, но меня била дрожь. И это было прекрасно.
Я приземлилась на лопатки и ещё какое-то расстояние проехала по полу на спине. Кто-то из прохожих помог мне встать, и я буквально слышала, как гремят мои кости. Это был самый приятный звук, который я когда-либо слышала.
Я одержала победу. Этот момент – пусть недолговечный, как и каждый момент, – становится в некотором смысле незабываемым. Я до сих пор вспоминаю этот случай как один из самых значимых в моей жизни, хотя тогда сшибить меня с ног мог не только прохожий, но и просто порыв ветра.
Ещё из этого периода я помню, как однажды сделала фотографию в туалете университета. Я всё время ужасно мёрзла и поэтому даже в помещении не снимала ни шапку, ни шарф, ни куртку. По возможности оставалась в перчатках. Закутанная с ног до головы, только на этой фотографии я увидела провалы под глазами – впервые увидела кость глазницы, хотя она уже давно была там.
