Я храню эту фотографию, как Агамбен открытки, полученные им от Мартина Хайдеггера. Смотрю на неё, когда мне особенно плохо. Смотрю, чтобы вспомнить, что однажды у меня получилось и, может быть, получится ещё раз.
С тех пор эти воспоминания меня не отпускают.
– Вчера я звонила шесть раз. Ты не отвечала, – мама испуганно шепчет в трубку.
Я молчу. Ничто во мне не отзывается. Шесть раз или шестьдесят шесть – мне всё равно. Я холодна, как замороженная рыба.
– Доченька, я люблю тебя.
Возможность взять трубку и услышать, что кто-то тебя любит, – это счастье, его не стоит принимать как должное, но по-другому у меня не выходит. Кроме неё, было мало желающих со мной говорить. Кроме неё и курьеров из книжного магазина, мне больше никто не звонил.
Мама говорит, что я месяцами не отвечала на телефонные звонки. Каждый раз она звонила жутко напуганная и, пока слушала холодные телефонные гудки, молилась: «Только бы была жива. Только бы была жива».
Я ничего такого не помню. Не помню ни звонков, ни того, что не отвечала. Но хорошо помню тесную, покрытую коричневой засаленной коркой кухню, на которой готовила себе завтрак – каждый день одинаковый. Если до этого в Новосибирске я ела обезжиренный творог, то в Москве почему-то решила, что от творога лучше отказаться. Чистила и мелко нарезала яблоко, заливала стаканом кефира и крошила один хлебец. Такой же был и обед. На ужин – ещё одно яблоко. Чтобы заглушить чувство голода, литрами пила растворимый кофе с каплей молока. Одного пакета молока мне хватало на неделю.
Я жила в общежитии колледжа декоративно-прикладных искусств. Бывший техникум имени Калинина, студенты пренебрежительно называли его Калиной. Я говорю «студенты», но это были ещё дети после девяти классов школы.
На кухне жило полчище тараканов – больших и блестящих. Они вылезали не только ночью, но и днём. Ползали по полу, столу, стенам. А самые наглые щекотно взбирались по ногам, если ты засиживался на одном месте. Стряхивая с себя таракана, я решаю, что единственный способ выжить здесь – это ни к чему не прикасаться и быть как можно более незаметной.
Мою соседку по комнате звали Лиса. Про себя я называла её Уродкой, хотя уродкой она не была. Довольно безликая девица – она была человеком, на которого я могла злиться. Ниже меня ростом, но в два раза толще и занимала куда больше места, чем я. Она везде раскидывала свои ноги. Ходила по квартире голой и с удивлением повторяла:
– Что-то холодно.
– А одеться не пробовала? – бурчала я себе под нос, но так, чтобы она услышала.
Холодные сквозняки пробирались сквозь щели в окнах, занавески слегка колыхались. Я, в отличие от неё, надевала на себя всю одежду, что у меня была. Как бабушка, подвязывала спину шерстяной шалью и всё равно не могла согреться.
С самого начала она меня невзлюбила. Мы учились не замечать друг друга. Едва обменивались парой слов о чём-то незначительном – кто первый пойдёт в душ с утра или чья очередь мыть полы. Ночи напролёт я не спала и только слушала её свистящий храп. Мне хотелось наброситься на неё и задушить подушкой.
Она училась в мастерской росписи по дереву, но её художественное образование ей не сдалось. Она хотела стать актрисой. Долго замазывала прыщи перед зеркалом, расчёсывалась, а потом просила меня сфотографировать её для актёрского портфолио.
Всё ещё занятая макияжем, она, не поворачивая головы, ласково произносила:
– Сфоткаешь меня?
Умоляющее выражение на лице было явно фальшивым, но я знала, что она не отстанет.
Я подводила её к балконной двери и просила не улыбаться. Она продолжала тупо лыбиться. Сияла и искрилась энергией, как люминесцентная лампочка. На кривых зубах отпечатался след морковной помады. Я молча нажимала на кнопку. У меня тряслись руки, и было сложно поймать в фокус её лицо.
Просматривая снимки, она забиралась на кровать с ногами и заливалась громким восторженным смехом, из чего я делала вывод, что фотограф из меня хороший. Затем она просила меня обработать снимки. Неохотно я соглашалась и на это.
С большим энтузиазмом я документировала бардак на кухне, устроенный моей соседкой. В её кастрюлях, судя по всему, зарождалась новая жизнь – расцветала голубая, салатовая, фиолетовая, сиреневая и синяя плесень. Я боялась снять крышку и увидеть там копошащихся белых личинок.
Однажды Уродка сказала, что хочет похудеть.
– Как тебе это удалось? – спросила она, собираясь на вечеринку и примеряя короткие шорты перед зеркалом.
Я совру, если скажу, что не испытала злорадства. Я знала, что у неё так не получится. Она не сможет отказаться от еды. Еды, которую она так любит есть на кухне, в кровати и даже в ванной. Я считала себя выше и сильнее. И красивее. Но сказала я совсем другое. Сама не ожидала от себя таких слов. Не знаю, откуда они взялись.
– Посмотри на моё лицо. Ты уверена, что тебе это нужно?
