Она улыбнулась. Нагло, вот как она улыбнулась. Посмотрела на меня ещё пару секунд и ушла. Я не помнила, чтобы когда-то мне было так стыдно. Я знала, что стыд меня не оставит. Застрянет в паутине памяти. Будет преследовать снова и снова, я буду катить его перед собой, как сизифов камень.
Возвращаясь домой, я не осмеливалась поверить, что когда-нибудь смогу вернуться на место преступления. Скорее я отправлюсь в долину реки Амазонки изучать каннибализм и полигамию, чем снова появлюсь в колледже. Несколько последующих дней в памяти почти не отложились. Я обнаружила, что лежу на кровати, скрючившись в прямоугольнике полуденного света, струящегося из окна. Как соблазнительно было пожалеть себя и больше никогда, никогда не возвращаться туда. Спрятать голову под крыло, как маленькая птичка.
Я ждала, что она напишет об этом в интернете или пожалуется директору. Если бы дело ограничилось только этим, я была бы счастлива, но я недооценила её изобретательность.
Спустя неделю я иду по коридорам с опущенной головой, стараясь ни на кого не смотреть. За полуоткрытой дверью кабинета тихо. Я вдыхаю поглубже и напоминаю себе, что они просто дети. Захожу, и они, как в первый раз, глаз с меня не сводят – не смотрят ни в телефоны, ни друг на друга. Застыли и не шевелятся. Рты кровожадно улыбаются. Их улыбки впиваются мне в кожу. В классе стоит такая тишина, что я слышу своё дыхание и оглушительный звук своих шагов.
Место, где обычно сидит Бэйб – в своём готическом наряде и украшениях с шипами, – пустует. Зато на моём столе громоздится гора белоснежного, как мышьяк, рафинада.
Безмолвный протест? Меня охватывает паника. Тошнота подступает к горлу. Я будто вошла в холодную воду. Всё тело свело. Всё тело болело. Они не сводят с меня глаз, словно смотрят захватывающее представление. Я притворяюсь, стараясь выиграть время, будто заинтересованно изучаю что-то в своих записях. А потом радостно, но со слезами на глазах улыбаюсь. Я открываю рот и выдавливаю:
– Ребята! Ведь это шутка, правда?
Жестокая, но шутка. По щекам катятся такие горячие и нелепые слёзы. Какая глупость. Класс мгновенно превращается в размытое пятно. Перед глазами плывут круги, как бывает, когда резко встанешь. Размеренным шагом, словно метроном, они встают и покидают аудиторию. Я остаюсь наедине с рафинадом.
В этот раз они преподали мне урок, что материя, как я думала, не исчезает бесследно. Ничто не исчезает бесследно. Всё тайное становится явным.
В ступоре я просидела до конца пары, роняя слёзы на кубики рафинада. Когда в голове прояснилось, я вспомнила, что собиралась сказать. Что я должна была сказать. Что я хотела сказать уже давно. «Простите меня».
Совершенно ошеломлённая, я вдруг подумала: могу ли сейчас снова пойти в ту комнату и что-то отыскать? Эта мысль неожиданно подарила секунду облегчения. Я рассмеялась и вытерла слёзы. Зрение пришло в норму, предметы больше не расплывались. Я медленно двинулась прочь, пытаясь уложить в голове весь этот ужас. Город отдыхал после дождя, будто после лихорадки. Земля выдыхала терпкий запах мокрой травы.
Думаю, они простили меня. Они просто хотели пошутить. В конце учебного года мы провели выставку – заняли все стены в выставочном зале, и я ещё никогда не была так горда своей работой. Дрожащей рукой я поставила всем «отлично» в зачётки, а они подарили мне букет цветов. Мы много хорошего сделали друг для друга. Так и есть, думаю я, так и есть. Ненадолго они стали приютом для моего сердца. Потом я снова осталась одна, в привычной пустоте. Я не была против.
Жестоким быть легко. Что нужно совершить, прежде чем будет слишком поздно? Серым утром я едва волочу ноги. Небо приобрело холодный металлический оттенок. Снега не было, но в воздухе стоял туман, пронизанный запахом табака с черносливом. В некоторых местах туман был таким плотным, что не было видно ничего. Я иду по улице и смотрю в небо, запрокинув голову до головокружения. Звук от проезжающих машин принимает тревожный оттенок. Мне тоскливо от предстоящей встречи. Впрочем, я перманентно нахожусь под покровом тоски.
Своего искалеченного ребёнка она не узнала. Обломки того, что от меня осталось, едва различимы в сгущающемся тумане и выглядят мрачнее, чем она представляла. Когда она поняла, что это ломкое существо и есть я, – остановилась, замерла посреди дороги, выронила сумки из рук и, сдерживая невольный крик, приложила ладонь ко рту. Ей стоило бы обрадоваться – это чудо, что я хожу! Чудо как оно есть. А я ликую: «Посмотри на мои кости, мам! Мам, смотри, я как из Освенцима!»
За те месяцы, что мы не виделись, она из женщины, которая знала в этом мире всё лучше всех – лучше меня, лучше врачей, лучше учителей – и всё делала по-своему, превратилась в женщину, которая не знает ничего. Мир будто внезапно перевернулся с ног на голову – она покорная дочь, а я непоколебимая мать.
Я держусь прямо и твёрдо, сжимаю челюсть и не свожу с неё глаз. Она пристально смотрит в ответ и говорит:
– Ты так похудела. Ты худее, чем была в Новосибирске.
