– Нет, я жирная. Ты что, не видишь, что я жирная?
Она молчит. Я задыхаюсь от жажды высказать всё:
– Я так растолстела, что просто жуть! Я жирная!
Мои слова ранят её, как колючая проволока, но я ударопрочна, огнезащитна, непроницаема под потоком жалоб, просьб и упрёков.
И так мы еле тащимся домой, в общежитие, мечтая достичь мира, которого невозможно достичь. В конце улицы, на перекрёстке, я показываю ей театр «Золотое кольцо». Артисты в русских народных костюмах, которые вышли на крыльцо покурить, усиливают болезненную картину происходящего. В воздухе чувствуется слишком высокое напряжение. Повисает мёртвое молчание. Слова кажутся такими же пустыми, как мои карманы.
Мама думала, что это само пройдёт с возрастом, как прошло увлечение Гарри Поттером и готикой. «Вот будет тебе тридцать, – говорила она, – пожалеешь». «Ты слишком взрослая для такого». Она что, надеется воздействовать на здравый рассудок? Он давно уже здесь не живёт.
Да, в моём случае болезнь вступила в силу поздно – мне было двадцать. По статистике, анорексия молодеет. Уже десятилетние девочки знают, что такое анорексия. От этого я испытываю неловкость, будто бы отстаю в развитии, и одновременно гордость – моё положение тяжелее, чем у подростков: их психика гибкая и сможет оправиться, до двадцати лет они уже переживут это, справятся с болезнью и продолжат жить свою нормальную жизнь. Я же уже исчерпала все ресурсы организма, который когда-то был молодым и сильным, а сейчас измучен и истощён.
Я отдавала себе отчёт, что могу умереть от истощения, но это волновало меня не больше чем протекающий кран на кухне или неглаженая одежда. Это уже была не жизнь. Равнодушие к смерти обусловлено тем, что в болезни хоть и продолжаешь ходить и совершать какие-то механические действия, но всё человеческое атрофируется и ты уже как бы не живёшь.
– Тебе надо поесть, – говорит мама.
Сказать анорексику такое нечто чудовищно очевидное вроде «тебе нужно поесть» – а иногда именно так и хочется сделать, я понимаю, – работает как обратное действие. Но чем больше уговаривать анорексика поесть, тем упорнее он будет голодать. Достучаться до него очень сложно. Бесполезность всех попыток вразумить анорексика сбивает с толку и в конце концов парализует.
Мама не понимает, что это не моя вина, что это не я выбрала болезнь. Мне самой сложно это понять. Я хотела услышать от неё, что она признаёт мою болезнь, понимает – это психическое расстройство, а не блажь, которую я сама себе придумала. Болезнь, которую я не выбирала. Болезнь, которая поселилась во мне, как рак, ведь никто не выбирает заболеть раком. И даже когда она соглашалась с этим, я знала, что в глубине души она оставалась на своём – я сама вбила себе это в голову. Она думала, что если я заболела по своему желанию, то и выздороветь могу по своему желанию. Стоит только захотеть. Даже если это так, мне необходимо, чтобы она признала мою беспомощность перед лицом болезни.
День только начался, а я уже ждала, когда он закончится. Пока я не видела, мама пыталась что-то спросить у моей соседки. На меня накатило раздражение.
– Мама, если хочешь что-то спросить – спроси у меня!
– Что ты ешь?
– Я не ем.
– Давно?
– С самого начала.
В своей непреклонности я нахожу злобную радость. Она не может заставить меня есть и не может есть рядом со мной. Жертвы. Никем не прошенные жертвы. Я злюсь. Что же делать с этой злостью? Я готовлю на двоих жидкую смесь из обезжиренного кефира и порезанного яблока, крошу два хлебца вместо одного.
– Соня, ты убиваешь себя и меня.
– Только себя.
– Я не понимаю, зачем ты это делаешь.
– Ни за чем.
– Как тебе помочь?
– Никак. Никак ты мне не поможешь. Ты можешь только смириться – это со мной навсегда. Я – смирилась, – говорю я и улыбаюсь этой мысли.
Она снова и снова будет расспрашивать, что она сделала не так, а я опять не буду отвечать, постепенно погружаясь во тьму. Моё стремление к самоуничтожению было патологией. Я знала, что неслабо пугаю всех вокруг, но Ана – моё разрушение и моя смерть навсегда. Я думала, что так правильно, только так и должно быть.
К утру пошёл снег. Время тянулось бесконечно долго. Мы гуляли вокруг дома, вокруг театра «Золотое кольцо», шли по одним и тем же дорожкам, останавливались перед клумбами и гипсовыми вазами – всё это было так знакомо, но я смотрела с изумлением. Я вешу так мало, но как тяжело носить это тело. Оно тяжёлое, как камень. Тянет меня вниз.
Она проводит со мной три дня, но я от неё дальше, чем Новая Зеландия. «Всё будет хорошо, – говорит она на прощание. – Поверь мне. Я тебя люблю».
Меня захлёстывает солёная волна. Зреет сливовый налив вины. Я тоже её люблю, но не говорю этого. Она уезжает. Да, теперь опять можно умирать.
Я чувствую только голод и холод. Я чувствую голод, но я не хочу есть. Я дико голодна, но я не хочу есть. Кто-то садится на диету, а я сажусь на голод. Я надеваю на себя всю одежду, что у меня есть, но мне по-прежнему холодно.
