Бисакодил, или «бисак», как его называют анорексички, – слово, от которого хочется перекреститься: «Больше никогда, пожалуйста, больше никогда в жизни я не хочу его слышать».
Бисакодил – это очень страшно. Две таблетки – больно, неприятно, но терпимо. Три-четыре – тоже терпимо. Но в какой-то момент ты думаешь: «А что, почему бы и да? Почему бы не выпить десять-двенадцать? Или сразу двадцать? Это ведь так просто». Можно отдаться булимическому приступу без уничтожающего чувства вины, зная, что потом примешь ещё бисакодила, ляжешь и будешь ждать бурю. Как результат – поразительный эффект: впалый живот, слабость, лёгкость, минус на весах и счастье оттого, что всё закончилось. Но ничего не закончилось.
Эта книга могла бы быть очень короткой. Я могла бы написать одну фразу – «никогда, никогда не пейте бисакодил», – и этого было бы достаточно. Точка. Не делайте, как я.
Я запихивала в глотку горсть жёлтых таблеток, не считая. Принимала его блистерами – 10, 20, 30 штук за раз? Они стоили так дёшево, а проглотить таблетки было так легко. Это крайняя мера, о которой я узнала из сообществ для анорексичек во «ВКонтакте». Но о том, что это ад на земле, меня никто не предупредил.
Первые три часа намёков на катастрофу нет никаких, потом спазмы, как раскаты грома, предвещают бурю. Это похоже на умирание. Бессонная ночь, попеременно бросает то в жар, то в озноб. Я забивалась в угол комнаты, чтобы почувствовать границы своего тела, зажатого стенами, подтягивала колени к груди и обхватывала руками. Тело покрывалось холодным потом, била дрожь.
Целиком захватывает невыносимая боль, столь острая и мощная, что ты теряешь способность понимать и ощущать что-либо, кроме неё. Жжение адское. Перед глазами всё плывет. Четыре часа в скукоженном состоянии. Ты уже не контролируешь себя. Кажется, что все внутренности выпадут наружу. Боль накатывает такими агрессивными волнами, что хочется выть. Кровь. И кровь тоже. А жжение сохраняется ещё несколько дней. Ещё никогда мне не было так физически плохо.
Всю ночь я металась, как мечутся ветры высоко в небесах, туда-сюда между туалетом и комнатой. Утром на трясущихся ногах доволакивала своё тело до кровати и, обессиленная, падала на насквозь мокрые от пота простыни. Наваливалась такая усталость – страшная, бьющая наотмашь усталость, от которой тяжело даже дышать… и боль, будто меня всю ночь напролёт избивала дубинками банда самых двинутых на голову полицейских.
Я жалобно скулила и думала только о том, что хочу умереть. Лучше бы я тогда умерла, потому что этот марафон продолжался целое лето. Белки глаз покрылись сеткой лопнувших сосудов, веки краснели и опухали, зато живот наутро был таким плоским, даже впалым, – прилипал к позвоночнику, – что можно было есть ещё.
Миром правит стечение обстоятельств, под давлением которых растворяются в воздухе все тщательно продуманные планы. Я не допускала свободного времени. Но всего одной секунды было достаточно, чтобы потерять контроль и допустить срыв, который случался рано или поздно, но всегда рано. В конце концов, почему бы и нет?
Очередной срыв, очередное моральное самоуничтожение. Впрочем, ничего нового. Я не знаю, как перебороть себя. Утопаю в болоте бредовых мыслей, бесконечных срывов и голодовок. Но продолжаю биться. Может, сегодня будет последний день моей борьбы, может, завтра. Я сделаю ещё одну попытку. Может, она не последняя, но я не сдамся, пока не достигну своей цели.
«Я откушу всего один раз и выброшу», – думала я, покупая фисташковое мороженое.
Кусала один раз и проглатывала, не почувствовав вкуса, только холод, пронзивший зубы, как укол анестезии. Стояла возле урны и оглядывалась, ожидая, что кто-то меня остановит. Есть было стыдно, но не менее стыдно и выбрасывать еду. Не то чтобы я очень любила мороженое, но было какое-то притягательное счастье в том, чтобы идти по улице, смотреть по сторонам и наслаждаться сливочным лакомством. Но мороженое, а вместе с ним и счастье быстро заканчивалось. Даже самый большой рожок исчезал слишком быстро в красной полости рта.
Я выбросила, скорее, бережно положила стаканчик бледно-салатового цвета на дно пустой урны, к которому прилипли сигаретные окурки, но не прошла и десяти метров, как впереди забрезжил новый оазис. Увидев его, я не шла – бежала, чтобы проделать всю операцию заново, но на этот раз я была полна решимости съесть мороженое целиком. А потом ещё одно и ещё. В этом стремлении обретаешь такую ясность, что сходишь с ума. В предельной ясности я неслась, как «Титаник» в поиске своего айсберга.
Я гналась не за удовольствием – куда там! Я гналась за короткими минутами, когда мозг отключался и ни о чём не думал. Хотя что за глупости? Нет, конечно, думал. Ни на секунду его не оставляло предчувствие вины. Вина скребла так мерзко, точно нож по пустой тарелке.
