Я делала это как будто для того, чтобы ещё больше себе навредить. Сделать ещё хуже. Ничего иного безумное сафари по узким улицам Китай-города не сулило. Я падаю вниз, и падение кажется бесконечным. Я бреду, не разбирая дороги. Весь мир вертится, и я бегу по кругу. Кружится голова. Солнце садится за аркой Покровских ворот.
Я исчезаю в тёмном переулке. Я знаю этот переулок, знаю, куда он ведёт. И всё же я не могу сдержаться. Мой ежедневный труд, простые дела, все мои повседневные занятия – всё рассыпается в прах.
После пяти-шести мороженых я двигалась медленно на ватных ногах, будто во сне. Картинка перед глазами расплывалась, как гель в лавовой лампе. Я видела здания, деревья, как по улицам проносились машины, но не видела людей вокруг. Почему нет людей? Может, я уже умерла?
Моя одиссея проходила по кругу – Маросейка, Покровка, Покровский бульвар, Подколокольный переулок, Большой Спасоглинищевский переулок, Маросейка. Тесно прижатые друг к другу дома тянулись вдоль улицы, насколько хватало взгляда.
Я заходила в каждый магазин на моём пути не по одному разу, а столько, сколько делала кругов по этим улицам, каждый раз решая, что он станет последним. Тот, кто знает, что уже всё кончено, двигается особенно быстро. Улицы проплывали одна за другой и скрывались за поворотами. Вы могли наткнуться на меня там.
Я проводила часы, слоняясь по супермаркетам, не решаясь выбрать то, что я хочу. Я хотела всё. «Добро пожаловать к Дикси».
Кульминацией было кафе, которое я обнаружила в уединённом местечке посреди выгоревших фасадов жёлтых домов. У него не было вообще никакого названия – мой остров лотофагов, остров циклопов, остров сирен, остров волшебницы Цирцеи, пролив Сциллы и Харибды.
Двери пропускали меня внутрь, но не давали выйти. Наступало мгновение, когда я понимала, что перешагну через порог и вернуться назад уже не смогу. Дело не в том, что они становятся непроницаемыми, – просто я знаю, что не смогу это пережить, что наружу больше не выйду – так и останусь там. Там я впервые попробовала лазанью. Впервые попробовала чизкейк «Нью-Йорк», который был для меня не менее экзотичен, чем сам заатлантический город.
В беспорядочном нагромождении витрин мясных блюд и гарниров, салатов и сэндвичей, десертов и пирогов я видела мой Нью-Йорк, мой Манхэттен, мою Пятую авеню, мой Бродвей. Как видите, я сохраняла связь с миром через дешёвую кулинарию, что казалось мне неизмеримо поэтичным.
Как невозможно без учащённого сердцебиения взять в руки любимую книгу, так я не могла без содроганий взять в кафе сэндвич с курицей. Как бы мне хотелось просто сидеть там, сколько в голову взбредёт, и смотреть, как едят люди. Это самое приятное зрелище в мире.
Бескомпромиссно я заказывала всё, на что мне хватало денег и жадности в горящих глазах. Но лицо кассира, одновременно добродушное и строгое, которое я, кажется, видела когда-то во сне, заставляло меня стыдиться. Эта встреча не была слита с реальностью, она протекала где-то между явью и сном. Становилась вехой на моём пути и будет сопровождать меня постоянно и до самого конца. Мне кажется, что я до сих пор сижу там, держа, пренебрегая правилами этикета, в левой руке нож, в правой – вилку.
Из последних сил я пыталась не дать приступу закончиться. Продлевала срыв как могла, потому что, когда ты остановишься, наступит такое отчаяние, что не будет в нём никакого просвета, никакой надежды. Полное отчаяние и оцепенение.
Тело предало меня. Я сама дала себе упасть, как перезрелый плод, который садовник случайно раздавил сапогом. Досадное недоразумение. Я жалела, что не могла вызывать рвоту и продолжать этот срыв бесконечно. Даже не могла уменьшить его последствия.
Госпожа Мия так меня и не посетила. Организм не хотел ничего отдавать. Я пробовала, но ни разу не получилось. Сколько бы я ни старалась, как бы ни пыталась вызывать рвоту, у меня ничего не получалось. Слюни, слёзы, сопли текли в избытке, но еда не выходила даже при помощи зубной щётки, засунутой глубоко в горло. Когда случался срыв, всё оставалось во мне.
Перестаньте, перестаньте, прекратите, пожалуйста. Я больше не хочу это чувствовать. Господи, как я хочу обратно, когда не заморачивалась по поводу веса и еды, когда нравилось себе улыбаться, когда не срывалась на близких из-за чувства голода или, что ещё хуже, чувства слабости после переедания. Я терплю поражение за поражением, несчастье за несчастьем. Мне никогда уже не выбраться из этого кошмара. Я ненавижу себя. Мне некого ненавидеть, кроме себя.
Я гуляю по городу, злачному, живописному району. До чего же он красивый. Улицы переплетаются с улицами и исчезают в других перепутанных улицах. Брожу вдоль трамвайных путей, заглядываю в зеркальные витрины. Отражение приводит меня в такое отчаяние, что я готова, как Эдип, выколоть себе глаза. Но я знаю, что это не поможет – я выколю себе глаза, но всё равно останусь жирной. Вместо этого снова покупаю бисакодил и заглатываю горсть.
