Дальше со мной просто не церемонились. Амбал подхватил меня за шкирку и почти швырнул к Тобольскому в руки. Но Никита так зыркнул на исполнительного охранника, что тот сразу же пробормотал извинения и смылся.
– Я в порядке, – поспешила заверить Никиту, но чувствовала себя несколько потрепанной.
– Вижу. Ты в порядке, а платье – нет.
Теперь я почувствовала не только, как сжался от холода сосок на груди, но и обжигающие взгляды полдюжины мужчин, стоявших вокруг. Губы задрожали, я попыталась прикрыться висящими вдоль тела лоскутами, но это было безнадежно.
Тобольский выругался, у меня от слез все расплылось. Я уже не видела перед кем стою и кто на меня глазеет. И сказать ничего не могла. У меня просто не было слов. Вряд ли Никита специально подстроил, что привез сюда, а потом выставил голой на всеобщее обозрение. Да и по отрывистым фразам Никиты сообразила, что его тоже сложившаяся ситуация подбешивает.
В следующую секунду он притянул меня к себе, прижал к груди, прикрывая от чужих взглядов, и набросил на плечи свой пиджак.
Не знаю от чего я впечатлилась сильнее, но этот жест доблестного защитника окончательно меня выбил из колеи, и я заплакала.
– Уволить этого носорога, – рявкнул Тобольский, придерживая меня за плечи. – Где тут дамская комната? Проводите нас…
– Но она… дамская, господин Тобольский.
– Отлично. Обожаю женские помещения. Веди, говорю.
И меня снова куда-то потащили, но теперь я еще спотыкалась и постоянно норовила упасть на высоких каблуках.
– Ну твою же мать! – застонал Никита и в следующее мгновение я взвизгнула, оказавшись у него на руках.
Подол задрался до пупка, мои кружевные трусики уже вряд ли могли удивить зевак, но кого это уже смущало? Что могло быть еще хуже? Уже ничего.
Вот поэтому я закрыла глаза и просто считала про себя шаги, надеясь поскорее оказаться где-нибудь за закрытыми дверями.
– Что же с тобой все через жопу получается? – проговорил Никита, когда мы все же оказались в дамской комнате, и дверь за нами закрылась.
Он посадил меня на широкую мраморную панель умывальника и встал напротив, опираясь руками по обе стороны от моих бедер.
Я пожала плечами, не в состоянии не то что ответить на его вопрос, а вообще говорить.
– Может, вы меня отпустите? – прозвучало неубедительно даже для меня.
– Нет! – а вот ответ Никиты был громким и резким. – Ты моя. И останешься моей, пока я не решу иначе.
А потом его губы оказались в паре миллиметров от моих. Я растерялась, хотя и до этого не особо была собранной.
Сближение? Сейчас? В туалете?
Ну почему Никита в половину не может быть таким романтичным как его брат?! Ведь это явно не кинотеатр и не ВИП-зал весь для нас…
Но у нас и обстоятельства были не такими, чтобы Тобольский утруждал себя ухаживаниями.
– Почему у меня не получается? – произнес Никита, еле шевеля губами.
– Что? – также тихо спросила я, чтобы оттянуть время принятия решения.
Мне казалось, если поцелуй между нами будет, то это автоматом поставит подпись, что я согласилась на большее.
– Я разучился ухаживать и обольщать девушек, – вздохнул Никита и отодвинулся от меня.
А я напряглась. Если он еще и мысли читать умеет, то мне хана.
– З-зачем вам ухаживать? Уверена, они сами к вам в постель прыгают, наплевав на жену и детей.
Тобольский хмыкнул, что-то набирая на телефоне, а когда закончил, посмотрел на меня, и этот взгляд сильно отличался от его обычных.
– В том то и дело, что прыгают. Навязываются. Требуют. А с чего бы? Я их даже не запоминаю! Все на одно лицо. Понимаешь?
Я пожала плечами, ойкнула, снова поправляя лоскуты платья и плотнее заворачиваясь в пиджак Тобольского.
– И я?
– Ты другая…
Голос Никиты понизился, он снова подошел ко мне и вклинился между бедер. Наши глаза были на одном уровне. Я затихла, ожидая ответа.
–
И он дожал разделявшие нас сантиметры, касаясь губ. Легко. Без принуждения. Практически предлагая мне самой принять решение. Но мне ли не знать, что на любое свое предложение Никита ждет только один ответ.
Угодный
Поэтому я послушно раздвинула губы и впустила в рот его язык, но предательски закрыла глаза, чтобы не видеть с кем целуюсь.
Поцелуи Тобольских отличались как небо и земля.
С момента «разрешения» Никита стал настойчивым. Он брал меня своим языком, подавляя любую инициативу. Но это давление странным образом делало меня мягкой и податливой, послушной и восприимчивой. Я растекалась по его телу, обхватила шею руками и очнулась от резкого стука в дверь.
Тобольский отпрянул, пожирая меня пьяными от страсти глазами. Отступил и крикнул охрипшим голосом:
– Войдите!
Как будто в свой кабинет приглашал, честное слово.
Дверь аккуратно распахнули перед экстравагантно одетой дамой. Она вошла, а за ней вкатили вешалку с разнообразными платьями в чехлах.
– Кого одевать? Эту?
