Воспоминания о Фьямме замелькали в памяти, закружились, обвились петлей вокруг шеи Мартина, и без того задыхавшегося от слез. Мартин кричал немым криком, страшнее которого не слышала Гармендия-дель-Вьенто. Он плакал, то всхлипывая, то почти завывая, затихал ненадолго и снова начинал плакать. Он выплакал все слезы, что сдерживал с детских лет. Плакал по Фьямме, по себе, по детям, которых у них не было, по растраченным напрасно долгим годам, по своей ошибке, по своей жизни, по всем, кто несчастлив в любви... по загубленному времени... Антонио стоял рядом с ним, не произнося ни слова, пока ночь не накрыла их темным покровом.
Ночь выдалась ясная, на небе сияла голубая луна, а на вершине холма пылало мраморное пламя. Фьямма любовалась на свое творение, словно мать на новорожденное дитя. В тот день она закончила свой труд, и ей захотелось посидеть вечером на холме, глядя на залитую лунным светом преображенную ею долину. Эпифанио помог ей взобраться на вершину — у самой Фьяммы уже не было сил. Луна отражалась в пылающем мраморе, и это отражение казалось прекрасной серебряной родинкой.
Уже два дня у нее не прекращалось головокружение и не спадал жар, в последнее время ее мучили колики и дважды рвало с кровью. Она не хотела думать, что серьезно больна. Не знала, что подцепила вирус страшной лихорадки денге, которая свирепствовала в то время в соседних селениях, — власти даже объявили там карантин. Фьямма приписывала симптомы лихорадки климаксу, начавшему проявляться за несколько месяцев до того. Она скрывала свое самочувствие от Эпифанио, опасаясь, что он будет настаивать на необходимости на время вернуться в цивилизацию и все кончится длинной очередью в каком-нибудь приемном покое. Фьямма до сих пор помнила свои детские ощущения.
В ту ночь в долину вернулся ветер, и Фьямма была счастлива. Ей казалось, что она никогда не видела такой огромной луны. На душе у нее было спокойно, словно она уже сделала в жизни все, что могла. Оставалось только одно — узнать, что стало с Мартином. Она не таила на него зла. Просто хотела узнать, счастлив ли он. Она даже не мечтала о том, чтобы снова соединить с ним свою жизнь. Но все еще любила его, хотя и другой, бескорыстной, любовью — той, которой научилась у своей матери.
В последнее время она мало спала и много мечтала. Лежа без сна в постели, вспоминала свое прошлое. Благодарила судьбу за то, что та научила ее наслаждаться каждым рассветом, каждым прожитым днем. Чувствовать жизнь во всей ее полноте. Принимать жизнь такой, какая она есть. Не пытаться ничего изменить, ни за что не бороться... Только за свою работу. За свои скульптуры. Фьямме было немножко грустно, что ей не довелось испытать семейного счастья, хотя она безумно любила своего мужа. Впрочем, за последние годы она пережила столько счастливых мгновений, что грусть ее несколько утихла. Она ничего ни от кого не ждала. Хотела лишь работать и работать до последнего дня. Она скучала по сестрам, но знала, что они никогда не поймут ее новой жизни, и предпочитала помнить их детьми и не думать, что с ними сейчас. Она не хотела ни с кем спорить и никого ни в чем убеждать. И ни на что не променяла бы покой, что царил в "Долине гигантов". Часто ей снилось, что ее жизнь здесь — это и есть сон. Что скоро она проснется в своей постели на улице Альмас, и будет еще один скучный день, и придется выслушать дюжину пациенток с кучей денег и кучей проблем. И, просыпаясь, она снова и снова радовалась тому, что живет так, как живет, — по-настоящему. И каждый день вспоминала то, чему научила ее Либертад, — женщина, с которой Фьямма познакомилась в далекой Индии.
Она смотрела на свое завершенное творение и вдруг ощутила безудержное желание танцевать. Она уже столько лет не танцевала! Ей захотелось, чтобы луна и ветер ласкали ее тело. Может быть, это луна зовет ее? Фьямма попросила Эпифанио оставить ее одну и, стоя на самой вершине холма, одетая в белое, начала танцевать, напевая мелодию их с Мартином первого болеро... В нем говорилось о море и о волнах. Фьямма закрыла глаза и медленно начала кружиться вокруг своей последней скульптуры. Она подняла руки, словно обнимала Мартина.
Она плыла в танце, и ей казалось, что она снова юная и счастливая девушка, что ее голова лежит на плече влюбленного тридцатилетнего Мартина, она поет и смеется, а он целует ее в смеющиеся губы. И в этот момент ее тело охватил жар, словно сотворенный ею мраморный огонь ожил и запылал по-настоящему.
Но она ничего не чувствовала... Тело стало легким... И вот огонь уже растопил его.
Когда Эпифанио поднялся на холм, он увидел в лунном свете холодное тело Фьяммы, лежавшее в луже крови. Охваченный горем, растерянный, он приложил ухо к окровавленной груди женщины, которую любил больше матери, но услышал лишь вой ветра.
