За эти долгие созерцательные вечера каждый из них понял, чего он на самом деле больше всего хочет. Во Фьямме вновь, как в юности, пробудилось стремление посвятить жизнь искусству. В Гармендии-дель-Вьенто, как нигде, можно было наблюдать игру света и тени. Скалы, вода, черепичные крыши, проемы в старой городской стене, кривые улочки, балконы, площади, церкви и башни — здесь было чем полюбоваться. С приближением вечера солнечные лучи начинали скользить между пальмами, и пальмы бросали на песок странные рваные тени, которыми тут же начинал играть ветер, заставляя их танцевать странный черный танец. Это было похоже на представление в японском театре Но. Давид и Фьямма не уставали восхищаться этим зрелищем. И в эти чудные вечера, просоленные морским ветром, Фьямма окончательно поняла, что больше всего на свете ей хочется мять руками глину.
Она снова искала камешки необычной формы, собирала всякую всячину и домой возвращалась с оттопыренными карманами, словно девчонка. Все, что она находила во время прогулок с Давидом, Фьямма складывала в большой ящик. Матери, которая выбросила бы все эти "сокровища", уже не было.
Ей снова хотелось жить. По утрам она просыпалась в радостном настроении и была готова запеть. У нее распрямились плечи, походка стала уверенной и легкой, какая бывает у людей, нашедших свое призвание.
Общение с Мартином свелось к формальностям. Он выглядел счастливым, был разговорчив. Она приписывала перемены в муже тем проектам, над которыми он увлеченно — и по всей видимости, очень успешно — работал по ночам. Взаимное охлаждение каждый из них компенсировал по-своему. Они давно не исполняли супружеский долг, но в этом и не нуждались.
Фьямма с каждым днем все чаще сидела над своим дневником, заполняя одну за другой его узкие белые страницы. По выходным она с раннего утра уходила в прибрежные скалы, чтобы надышаться соленым воздухом и набраться энергии у моря. Она забиралась на свою любимую скалу и медитировала в утренней тишине, лишь изредка нарушаемой криком какой-нибудь чайки. Здесь она чувствовала себя властительницей мира, это было ее святилище, ее убежище, о котором не знал никто, даже муж, который уже много лет не появлялся на берегу.
Однажды она разделась и встретила утро, стоя на скале, — обнаженная, раскинув руки, словно совершая церемонию встречи солнца, похожую на ту, что совершают индусы.
В такие дни Фьямма чувствовала себя полновластной королевой природы. Она никогда никому не рассказала бы об этом своем местечке — ей хотелось иметь уголок, где она могла бы спрятаться от всех, где можно делать все, что заблагорассудится, не опасаясь косых взглядов или осуждения. Она всегда считала, что у каждого человека должно быть свое, личное пространство, пусть даже совсем крохотное, где он в полной мере чувствовал бы себя личностью, индивидуальностью, где мог бы укрыться от чужих глаз, где мысли и мечты, которыми ни с кем нельзя поделиться, хранились бы, пока не придет их час, непод-властные времени и невзгодам. Именно такой уголок был у Фьяммы, и именно здесь она заполняла буквами и рисунками маленькие белые странички своих дневников в ярких пестрых переплетах. Сейчас она писала в тетради с красной обложкой. Фьямма зарисовывала кривые стволы — искала в них абрис губ, руки, вытянутые в умоляющем жесте, глаза навыкате, женский силуэт. Одного изгиба, овала, прямоугольника ей хватало, чтобы ее фантазия начала работать. Благодаря утреннему освещению она разглядела в основании одного из стволов очертания сплетенных в объятиях целующихся любовников. Она зарисовала их, как смогла, сделав подпись: "Поцелуй". Ей захотелось вылепить их. Она вспомнила, что Давид Пьедра предлагал научить ее работать с глиной, и загорелась этой идеей, хотя и считала, что уже слишком стара для таких опытов. Но все-таки стоило попробовать — ведь ей уже никому ничего не нужно доказывать, она давно состоялась в своей профессии, став преуспевающим психологом.
Фьямма начала замечать, что, когда думает о Давиде Пьедре, у нее начинает сильнее биться сердце. Но она относила это на счет сердечной дружбы, которая установилась между ними и которая согревала ей душу Так она уговаривала себя, и сердце ее начинало биться спокойнее.
