Чем дольше Фьямма встречалась со скульптором, тем менее внимательной становилась она к своим пациенткам. Не раз в конце рабочего дня, после которого ей предстояла встреча с Давидом, она ловила себя на том, что смотрит на губы женщин и не слышит ни слова из того, что эти губы произносят.
Она перестала слушать других. Погружалась в свои мысли и приходила в себя, лишь когда видела обращенные на нее умоляющие глаза пациентки, ждущей совета, как ей поступить в ситуации, которую она так долго и красноречиво описывала. В такие минуты Фьямме стоило большого напряжения вспомнить, о чем шла речь.
В подобную рассеянность Фьямма не впадала со времен юности. Когда-то у нее была учительница по имени Ракель — скучная старушка в массивном парике, покрытом толстым слоем лака. Голос у учительницы был такой тихий и монотонный, что Фьямма в конце концов переставала ее слушать и, чтобы выдержать казавшиеся бесконечными часы занятий, начинала придумывать увлекательные путешествия по своей любимой и незнакомой Индии. Это не раз кончалось плохими оценками и переэкзаменовками в конце учебного года. И однажды Фьямма взбунтовалась: в один прекрасный день она принесла в школу веселенькую игрушку — вставную челюсть, которая, если, поставить ее на ровную поверхность и нажать спрятанную в ней кнопку, начинала по этой поверхности передвигаться. При этом челюсть громко клацала, открываясь и закрываясь. Зрелище было такое смешное, что даже самые мрачные личности не могли удержаться от смеха. И вот в середине скучнейшего урока Фьямма пустила челюсть по проходу между партами, чем вывела старушку учительницу из себя. Ракель бросилась ловить игрушку, ей хотелось уничтожить ее, раздавить ногой, как мерзкого таракана. Ученицы падали со стульев от смеха — разгневанная учительница прыгала по проходу не хуже клацающей челюсти. Парик у нее сбился, обнажив лысину.
В сбившемся парике, хромая (у нее сломался каблук), выкрикивая самые ужасные проклятия и обещая совершенно невероятные наказания, учительница долго гонялась за клацающей челюстью.
Сколько лет прошло с того дня! Но до сих пор, когда Фьямма иногда сталкивалась на улице со своей уже совсем дряхлой, но до сих пор не простившей злой шутки бывшей учительницей, та тут же начинала стыдить и оскорблять Фьямму, крича на всю улицу и призывая самые страшные кары на ее голову.
Кто бы мог подумать, что рассеянность вернется к ней! Особенно часто это происходило во время встреч с Эстрельей. Вот и сейчас Фьямма улетела куда-то в заоблачные дали. Она давно уже не слушала, она мечтала о своем. Вдруг ей показалось, что Эстрелья о чем-то ее спрашивает. Только вот о чем? А та хотела узнать, что испытывает Фьямма в постели с мужем.
Эстрелья заметила, что ее собеседница чуть отвлеклась, и повторила вопрос, но Фьямма от ответа уклонилась и снова перевела разговор на то, как чувствует себя Эстрелья в роли любовницы женатого мужчины. Слово "любовница" больно укололо Эстрелью. Ей было неприятно его слышать. Казалось, оно принижает их с Анхелем отношения, лишает эти отношения божественного ореола.
Последние недели были такими бурными, что у Эстрельи зародилась надежда на то, что Анхель разведется, и если раньше Эстрелья испытывала жалость к его жене, то теперь ею владело лишь желание поскорее вырвать Анхеля из ее лап, поскорее завладеть им. Это была война, которую вела одна Эстрелья, потому что еще неизвестно, что произошло бы, если бы та несчастная обо всем узнала.
Фьямма, заметив, что уже почти опаздывает на встречу с Давидом, еще раз попыталась резко прекратить беседу. Ей было стыдно делать это, особенно когда речь шла об Эстрелье, которой Фьямма искренне желала помочь и для которой их беседы были так важны. В тот день она приняла решение начинать прием на час раньше, чтобы на час раньше заканчивать, — нельзя было жертвовать временем пациенток в угоду своему счастью. Она задумалась. Счастье... Так вот, значит, чем стали для нее встречи с Давидом? Да что же это она делает? Ставит личные интересы выше интересов пациенток? Она обвиняла себя, но откуда-то из глубин души пробивался слабый голосок в ее защиту, родившийся наверняка из подросткового протеста, который она когда-то подавила в себе, покорившись воле родителей. И теперь этот протест пробивался наружу. Фьямма тоже имела право жить. Да, она имела право на эти счастливые вечера.
Они встретились возле башни с часами, как всегда, только в тот день Фьямма немного опоздала — решила сначала зайти домой, чтобы привести себя в порядок. Переодевшись, она вылила на себя капельку духов (хотя это ей не очень было нужно — ее кожа всегда пахла свежими цветами апельсинового дерева) и впервые за долгое время тщательно подкрасилась. Потом зашла в гимнастический зал и записалась на занятия. Она чувствовала, что в последнее время поправилась, и нужно было вернуть прежнюю форму.
Когда она пришла на условленное место, уже стемнело, но на горизонте еще догорала оранжевая полоса.
