Фьямма поднялась в гору по мощеной дороге. Наверху ее ждал удивительный сюрприз: последний луч солнца золотил профиль Давида, который сидел на выщербленной ступеньке каменной лестницы, держа на коленях плетеную индонезийскую клетку, из которой высовывала головку голубка с рыжеватым оперением. Фьямма едва сдержала вскрик восхищения. Она склонилась к клетке. Птица, казалось, узнала ее — глаза у нее расширились, словно от удивления. "Аппассионата?" — спросила Фьямма, и голубка кивнула. Тогда Фьямма спросила Давида, откуда у него эта птица, и он ответил, что она каждое утро прилетала во внутренний дворик дома, где он живет, попить воды и выкупаться в фонтане, и в то утро он, вспомнив услышанную им накануне историю гибели голубят, решил поймать птицу и подарить ее Фьямме в надежде, что это ее немного утешит. Фьямма в ответ рассказала ему, как познакомилась с Апассионатой.
Совпадения, свидетелем которых Фьямма становилась в последнее время, не казались ей ни странными, ни случайными: она привыкла верить совпадениям и снам. Ей нравилось расшифровывать эти знаки. Любое изменение в небе или на земле, даже пение птиц могло сказать ей многое. Ее учила этому мать, а потом одна очень близкая подруга сказала, что это называется "серендипити", и, когда Фьямма спросила, что означает это слово, объяснила, что это дар случайно находить ценные и приятные вещи. И сейчас подарок Давида еще раз подтверждал, что судьба хочет предупредить Фьямму о чем-то, хотя она не понимала пока, о чем именно. Фьямма решила выпустить голубку и открыла дверцу. Птица взмыла ввысь и вскоре скрылась из виду. Но Фьямма знала, что еще увидится с нею.
Они провели еще один чудесный вечер, рассказывая друг другу истории из жизни (Фьямма старалась избегать тем, связанных с ее мужем), и расстались у башни с часами. Когда Фьямма шагала к дому, ей почудилось во влажном ветре предвестие грядущей бури. Холодок пробежал у нее по спине. Но это было лишь проявление волнения, что росло в ней из-за того, что она теряла власть над своими чувствами. Радость и грусть слились для Фьяммы в единое целое, так что уже невозможно было отделить одно от другого. Они были словно сиамские сестры-близнецы, став неразлучными спутницами свиданий с Давидом. Фьямма задумалась над тем, насколько полной и глубокой стала ее жизнь, в которой смешалось все — хорошее и плохое, прекрасное и уродливое. Она переживала то, что столько раз воображала себе и о чем не раз размышляла на страницах своего дневника. Она начала жить реальной жизнью, стала понимать, что черное и белое должны сосуществовать. Раньше Фьямма всегда избегала контрастов и столкновений. Она была уверена, что так и следует поступать, но теперь поняла, что добилась лишь того, что едва не потеряла самое себя. Она выбрала спокойную жизнь, заплатив за нее потерей счастья. Она избежала споров и конфликтов, но утратила нечто более ценное: возможность обрести в борьбе истину, свою правду Если бы она отстаивала право жить по своим законам, в ее жизни то и дело случались бы перемены, исчезла бы стабильность. Отстаивать свой образ жизни — нелегкий труд. К тому же она уже "жила". Она перепутала благосостояние со счастьем. А переоценивать ценности — дело всегда очень грустное, часто приводящее к драмам.
В своем кабинете Фьямма каждый день выслушивала душераздирающие истории женщин, которых бросили мужчины, и женщин, которые сами кого-нибудь бросили. Все они потеряли опору в жизни и не знали, как жить дальше, — одни не могли вынести тяжести одиночества, а другие сгибались под тяжестью вины, которая отравляла им радость наконец-то обретенной свободы.
Она давно заметила, что, когда в семье наступает разлад, стороны стремятся найти виновного, определить, кто жертва, а кто палач. Для того чтобы с достоинством перенести поражение, нужны мудрость и мужество, а эти качества встречаются слишком редко.
Фьямма не хотела даже думать о том, что ее брак с Мартином дал трещину, но жизнь неумолимо подталкивала ее к этому выводу. Фьямме становилось страшно, как только она начинала думать об этом. С каких пор она начала задумываться о своих отношениях с мужем? Вопросы вставали один за другим... Неужели жизнь — это только работа? Неужели это — ВСЕ?! В чем же тогда счастье?
