Эстрелья и Анхель немного растерялись, но потом поднялись на помост вместе с кайманом-победителем, его хозяином, алькальдом и священником. Публика аплодировала и скандировала лозунги, прославляющие Сьенагабелью и ее Праздник Каймана.
Следующее пятничное приложение к газете "Вердад" было полностью посвящено сельским праздникам, о которых говорилось, что они являются безусловным выражением национального духа. Читателей приглашали лучше узнать свой край. В пример приводился недавний праздник в Сьенагабелье, после которого к древней легенде о Томасите прибавилась новая — о двух туристах-богах, взглядом заставивших каймана бежать на двух ногах и при этом выиграть гонки.
Для Фьяммы деи Фьори это была незабываемая ночь. До самого утра любовалась она звездным небом, лежа рядом с Давидом и тая от его поцелуев. Они пытались угадать, что за звезда щекочет толстое брюхо луны — Венера или Марс? У них заболели глаза от перескакивания с одного созвездия на другое, словно они играли в начерченные прямо на небосводе классики. Они купались в лунных морях, вспоминали свои дет-ские приключения и шалости и вместе сделали важное открытие: ночное небо — это просто огромное черное одеяло с множеством крохотных дырочек, сквозь которые пробивается свет жизни.
Рассвет они встретили, танцуя — обнаженными, тесно прижавшись друг к другу, — танго Гарделя. А когда спустились во двор, там их ждала новая скульптура: высохшие отпечатки четырех ладоней, памятник их страсти, в который они превратили обыкновенную глыбу глины. Позднее Давид сделал из нее шедевр, который украсил вестибюль Академии изящных искусств.
В воскресенье вечером на улицу Альмас Фьямма возвращалась если не искушенная в искусстве ваяния, то уж точно искушенная в искусстве любви. Она знала, каким фонтаном искр может взрываться тело, когда к нему прикасаются любимые руки или когда любимые губы будят на рассвете. Она могла вылепить мечту, изваять радость, высечь предзнаменование и обозначить контуры еще неясного пока будущего. Но не успела она еще дойти до дома, как радость сменилась грустью: Фьямма не знала, как ей быть дальше. Как чувствовать себя счастливой в объятиях чужого мужчины — чужого не потому, что он принадлежал не ей, а потому, что она сама принадлежала не ему. От многих пациенток она слышала подобные истории и знала, что так жить трудно, но не представляла, что настолько. В ее душе соседствовали чувство вины за измену мужу и острое наслаждение счастьем, которого никто не мог у нее отнять.
Мартин был уже дома. Стоял на балконе, задумавшись о чем-то. Даже не обернулся, когда она вошла, — пробурчал невнятное приветствие, на которое Фьямма тоже едва ответила: она слишком спешила поскорее оказаться в своей комнате. Фьямма взглянула в зеркало, и ее поразило то, как сияли ее глаза и какой молодой и гладкой была ее кожа. Она совсем не походила на ту Фьямму, какой была еще вчера. Она помолодела, была полна сил, радость жизни переполняла ее. Щеки у нее стали такие розовые, что впервые в жизни ей пришлось прибегнуть к макияжу (потребовался очень толстый слой пудры), чтобы скрыть румянец.
Она не знала, в каком уголке души спрятать свое сокровище. Перерыла весь шкаф в поисках платья, которое скрыло бы то, как изменилось даже ее тело. Наконец успокоилась, сделала усталое лицо и вышла к Мартину спросить, будет ли он ужинать. Сама она и глотка воды сделать не смогла бы.
Мартин ответил, что не голоден и что завтра ему рано вставать, а потому он хочет лечь пораньше. Поцеловал Фьямму братским поцелуем и направился в спальню. Фьямма не хотела ложиться в постель вместе с ним — боялась, что тело выдаст ее, а потому сказала, что побудет немного на балконе.
Ей нужно было покачаться в гамаке и поразмышлять над тем, над чем за несколько минут до этого размышлял на том же балконе Мартин.
Гамак покачивался. И когда он качался в одну сторону, сердце Фьяммы наполнялось радостью, но стоило ему качнуться в другую — и оно наполнялось печалью. И так прошла вся ночь. А утром у Фьяммы была такая тяжелая голова, что она была не в состоянии работать.
Ей стоило большого труда привести мозги в порядок и настроиться на рабочий лад. Когда вошла первая пациентка, тело Фьяммы все еще вспоминало руки Давида. Пациентку звали Ренунсьясьон Доносо, и она записалась на прием, потому что, как она говорила, от страха потеряла душу. Это случилось в ее собственном доме месяца три тому назад. С тех пор она искала свою душу везде — под кроватью, в старых туфлях, в шкафу среди сумок и рубашек, за дверьми и окнами, в духовке и в холодильнике. И все безрезультатно.
