Никто не понимал, что именно она ищет часами без устали, потому что она никому не рассказала о своей потере. Она пришла к Фьямме, потому что хотела поскорее избавиться от своей беды, поскорее вернуть душу телу, потому что без души она не могла жить. Она говорила, что сначала жить без души было даже приятно, потому что больше не надо было страдать, но потом она обнаружила, что не может вообще ничего чувствовать. А такая жизнь ей совсем не нравилась. Она не хотела больше этой легкости тела без души, хотела снова ощущать тяжесть горестей и радостей. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Фьямма попросила Ренунсьясьон объяснить, как именно все произошло, и та начала говорить, боясь упустить даже малейшую деталь. Она была убеждена, что у нее в груди огромная дыра, которую видит каждый. Рассказывая, бедная женщина все время старалась успокоить себя, потому что как только она начинала вспоминать, дыра у нее в груди начинала расти.
Муж Ренунсьясьон, врач, обманул ее, сказав, что уезжает в командировку — на семинар по превентивной медицине. Она, воспользовавшись случаем, гут же позвонила любовнику, и когда они были уже в постели, в самый ответственный момент послышался скрип открываемой двери — это возвращался домой муж, который никуда и не думал уезжать. Застигнутая врасплох, Ренунсьясьон едва успела спрятать голого друга за стоявший в углу спальни небольшой комод на высоких ножках. Муж заглянул в спальню, и, на беду, с того места, где он стоял, комод полностью отражался в висевшем напротив двери зеркале, и ноги любовника в полосатых носках были прекрасно видны. Заметив это, женщина впала в шок, отчего на нее напал смех, такой сильный, что из горла ее вырвался большой белый пузырь, у которого, казалось, были маленькие крылья. Муж подумал, что смех жены вызван радостью в связи с его неожиданным возвращенем, и все подозрения в ее неверности рассеялись как дым. А из нее в то время, пока она инсценировала приступ кашля, чтобы заглушить лай своего любимца чихуахуа, который справлял малую нужду прямо на носки (собачка приняла их за ножки комода) любовника, стоически переносившего это испытание, вылетала душа.
Пока Ренунсьясьон говорила, Фьямме передался ее страх. В мозгу ее начали возникать картины одна ужаснее другой. К ним примешивались те мысли, что мучили ее накануне ночью, и в конце концов нервы Фьяммы совсем сдали.
Впервые за все годы работы ей предстояло сказать пациентке, что она не сможет ей помочь — она сама находилась в том же положении и не могла найти выхода. Фьямма позвонила коллеге и, сославшись на то, что очень загружена, передала ему пациентку (дослушав сначала ее историю, которая закончилась тем, что любовник сбежал, преследуемый заливисто лаявшей собачонкой).
Фьямме только этого не хватало — выслушивать истории о супружеской неверности, когда она сама изменила мужу. Как ни старалась, она не могла сосредоточиться на работе.
Когда она шла в тренажерный зал, ее догнала голубка Аппассионата, к лапке которой была привязана записка. Давид сообщал, что будет ждать Фьямму вечером у себя. В самых нежных выражениях Давид умолял ее прийти: он хотел, чтобы Фьямма позировала ему для новой скульптуры.
В то утро Давиду повезло найти в каменоломне огромную глыбу мрамора, и ему пришла мысль высечь из него фигуру, не делая предварительно никаких набросков.
Его приводила в восторг мысль о том, что он будет вонзать в мрамор резец и долото, а Фьямма будет позировать ему. Этим старинным методом он овладел много лет назад в Пьетрасанте, но потом отошел от него, предпочитая сначала лепить модель из глины, затем отливать в гипсе и лишь потом копировать в камне. Этот последний этап он часто даже поручал помощникам. И все-таки Давида всегда прельщала возможность работать с камнем напрямую. Ему казалось, что созданная таким способом скульптура несет в себе огромную внутреннюю силу, мощный эмоциональный заряд с первой минуты работы над ней и до последней. Отсекать кусочки камня с помощью долота и молотка означало каждый раз иметь только одну возможность — потом уже ничего нельзя будет изменить или исправить. Это не то что мягкая и податливая глина. Камень — это коварный аристократ, а глина — добродушная селянка.
