Давида восхищали художники, подобные Модильяни, Бранкусси, Липшицу и Эпштейну, которые, в то время как большинство следовало легкой моде, пошли против всех и бились за то, чтобы воззвать из небытия старую, истинную технику. И заставляла их делать это революционная сила - любовь. У самого Давида такого мотива прежде никогда не было. И вот наконец он появился. Рядом с Фьяммой он в полной мере ощущал себя скульптором. И чувствовал огромную потребность выразить себя в камне, воплотить в нем свои желания. Работа, которая всегда была его жизнью, теперь стала еще и средством достижения любви. Он изменился, и его творения тоже должны будут измениться — возможно, станут менее отточенными, зато, без сомнения, более драматичными и берущими за душу. Уже сама мысль об этом приносила ему эстетическое наслаждение. Фьямма создаст из него нового скульптора. Вот почему он так торопился начать, вот почему умолял ее прийти как можно скорее.
Фьямма задумалась, держа в руках записку. Предложение было очень соблазнительное. Как от него отказаться, особенно после того, что она пережила накануне. Но было одно препятствие — на этот день записано очень много пациенток. Фьямма немного подумала (времени у нее было мало — голубка нетерпеливо ожидала ее ответа), села на скамью и на первом попавшемся клочке бумаги написала, что прийти не сможет. Потом посмотрела на Апассионату и решительно зачеркнула написанное. У нее закружилась голова от воспоминаний. Нет, она пойдет к Давиду. Сошлется на внезапное недомогание и отменит прием. Она писала заглавными буквами: "ДА", — а в сердце ее расцветал огромный цветок, каждый лепесток которого был одним большим "ДА-А-А!!!!" Она не могла не пойти на это свидание. Сердце сладко щемило. Фьямма позвонила секретарше, которая все еще была на рабочем месте, сказала, что неожиданно почувствовала себя плохо ("Наверняка подцепила какой-нибудь вирус, которых в эти дни над Гармендией летает множество"), и попросила предупредить всех, кто был записан на послеобеденные часы, что приема не будет.
Она не пошла сразу к тренажерам, а решила сначала проплыть бассейн пятьдесят раз, чтобы усталость помогла ей избавиться от мыслей о предстоящем свидании, — мысли эти уже настолько завладели ею, что ни о чем другом Фьямма не могла думать. Она даже не стала дожидаться, пока зазвонят колокола, возвещая, что уже три часа. Ноги сами несли по безлюдным улицам, залитым беспощадным послеобеденным солнцем, которое жгло ей голову и плавило асфальт, пахнувший гудроном и рыбным супом, — наверное, в тот день у многих жителей города на обед было именно это блюдо. Придя в фиолетовый дом, она увидела во дворике огромную глыбу мрамора, занимавшую почти все свободное пространство. Давид сооружал вокруг нее гигантские леса. Напротив глыбы был приготовлен широкий пьедестал для Фьяммы.
Давид легко соскользнул на землю, подбежал к Фьямме, радостно обнял ее и поцеловал в губы. Потом сказал, что приготовил для нее тончайшую ткань, которая нежно окутывает тело и спадает красивыми складками. Он попросил Фьямму снять одежду и одеться, как одевалась Айседора Дункан, когда танцевала на сцене. Он хотел высечь складки ткани так, чтобы они казались прозрачными, чтобы сквозь них как бы просвечивало тело. Хотел запечатлеть ее босые ступни, словно отталкивающиеся от камня, изобразить рождение новой Фьяммы, которая будет жить не только в мраморе, но, пробудившись от летаргического сна, и в реальной жизни.
Давид начал раздевать ее, и Фьямма подчинилась его рукам. Сняв с нее блузку, он начал нежно целовать ее грудь, но заставил себя остановиться: не мог отступить от намеченного на этот день плана. Таким уж был Давид Пьедра: он привык все заранее планировать и четко распределять свое время, был дисциплинирован и педантичен. Так как скульптура давно стала главным делом в его жизни, он научился быть очень требовательным к себе и не отступать от намеченной цели. Эти качества помогли ему добиться большого успеха, но они же отдалили от него окружающих. Он всего себя отдавал камню, работа заслонила от него реальную жизнь. Он казался холодным мизантропом, хотя у него была нежная и отзывчивая душа. Лицо его, несколько угловатое, но с правильными чертами, было похожим на лица греческих статуй, волосы всегда были взъерошены, а глаза скрывались за лесом длинных отточенных копий, которые пронзали душу насквозь.
Полюбовавшись красотой обнаженной Фьяммы, Давид приступил к сотворению своей балерины. Набрасывал на нее воздушные ткани, оставляя одну грудь открытой, словно ткань упала случайно и удерживается только на кончике розового бутона. Когда его наконец все устроило, Давид подвел Фьямму к зеркалу и еще раз нежно поцеловал. Потом его губы скользнули по ее подбородку, шее, груди... Глядя на свое отражение, Фьямма впервые поняла, что красива. Она позволила Давиду возвести себя на пьедестал — ей не терпелось попробовать себя в новой роли. Скульптор из ее сна взял долото и ударил по нему молотком.
