Мартин сел рядом с женой и спросил, как у нее дела. Он уже несколько месяцев не знал и не интересовался, чем живет Фьямма. Она ответила, что все хорошо, только вот голова разболелась — наверное, из-за затянувшихся месячных. Сказала еще, что проблемы пациенток вконец утомили ее и что ей нужно отдохнуть. Мартин посоветовал ей поехать куда-нибудь, сменить обстановку, но она возразила, что не может бросить нуждающихся в ней людей. В глубине души Фьямма сознавала: единственное, что ей сейчас необходимо, — это покончить с тем разладом, что царил в ее душе. И осуществить принятое решение. И собрать все силы, чтобы это пережить. Она сделала вид, что очень хочет спать, и разговор с мужем на этом закончился. В этот день Фьямма впервые не вышла, чтобы полюбоваться рождественским освещением на старых улочках Гармендии-дель-Вьенто, этим праздником для глаз, первым в череде рождественских праздников. Начиная с этого дня жители города начинают устанавливать в своих домах рождественские ясли с Младенцем Христом в окружении семьи и животных, петь Младенцу гимны и танцевать на импровизированных площадках. В городах и селах повсюду пестреют шатры ярмарок и цирков, радуя глаз ярким многоцветьем и наполняя сердца детей радостным ожиданием. Знаменитые оркестры настраивают инструменты, чтобы предложить вниманию публики лучшие концерты года, а молодые ноги осваивают новомодные па, чтобы не сплоховать на праздничных вечеринках и дискотеках.
Все готовились к проводам старого года и встрече нового. Городские радиостанции снова передавали давно ставшие бессмертными песни, вроде: "Год прошедший мне не позабыть, столько радости он мне принес: козочку белую, ослика черного..."
Фьямма впервые не принимала участия в общих хлопотах. Но, оставшись дома в тот вечер, она ничего не потеряла: на улицах дул ветер такой силы, что гасли все фонари и свечи. Ни одна даже самая маленькая свечка не смогла догореть до конца. Иллюминацию в честь Пресвятой Девы устроить так и не удалось. Метеорологи не могли дать хоть сколько-нибудь внятного объяснения происходящему. Некоторые полагали, что виной всему северный фронт, который двигался в сторону карибского побережья, но по какой-то причине сбился с курса. Однако фотографии, полученные со спутника, наличия такого фронта не подтверждали. Все симптомы указывали на то, что над Гармендией-дель-Вьенто формировалась гигантская зона сплошной облачности, грозившей городу непредсказуемыми последствиями. Но самым странным было то, что ни один прибор этой зоны не фиксировал. В том декабре по вине погоды жителям Гармендии и Старый год не удалось проводить достойно, и Новый год как следует встретить. Много лет потом люди будут говорить о том декабре как о прошедшем зря — без веселья и праздника.
Пока Фьямма пыталась уснуть, Мартин курил в гостиной свою любимую трубку — "Станвелл". Она привезла ему эту трубку из Лондона. Он задумчиво пускал голубые кольца дыма и, пока они поднимались к потолку, следил за ними глазами, одновременно выстраивая в голове две колонки: одну под названием "Фьямма" и другую под названием "Эстрелья", мысленно вписывая в каждую колонку те чувства, что он испытывал к одной и к другой. Колонка "Эстрелья" заполнялась быстро, тогда как колонка "Фьямма" была почти пустой: в ней значились лишь размытое чувство благодарности, чувство ответственности за свое когда-то данное обещание, общее прошлое, давно забытое... или редко вспоминаемое. Страсть, любовь, физическое влечение, радость, чувство сообщничества, дружба, симпатия, будущее — все это было вписано в колонку "Эстрелья". Но если все так ясно и просто, думал Мартин, то почему же он не может наконец решиться, почему продолжает лгать? Он начал искать виноватых. Скорее всего, виновато то суровое воспитание, которое он получил в детстве от отца и от монахов в семинарии. Да, дело вовсе не в том, что он трусит: его удерживают рядом с Фьяммой те принципы, которые ему когда-то вбили в голову.
Ночью Фьямма, лежа на правой стороне кровати, не могла уснуть и мечтала о том, чтобы оказаться сейчас на улице Ангустиас, в постели с Давидом, в его объятиях, а Мартин, лежа на левой стороне той же кровати, тоже не мог уснуть и тоже мечтал оказаться на улице Ангустиас — уснуть в постели Эстрельи, крепко прижимая ее к себе. Ночь была холодной, но Фьямма и Мартин не прижались друг к другу даже для того, чтобы согреться.
