Ночь была необыкновенно синей. Холодные ветры, дувшие в последнее время, очистили атмосферу, и даже цвет неба изменился. Словно промытые, сияли созвездия, а звезды, погасшие миллионы лет назад, как будто снова излучали свет. В холодные ночи звездное небо особенно прекрасно. Давиду Пьедре казалось в ту ночь, что он увидел что-то необыкновенное, и он поспешил поделиться находкой с Фьяммой. Глаза у обоих сверкали, как у охваченных любопытством детей, когда они почти бегом поднимались в спальню. Устроившись на кровати, они подняли взоры к звездному небу, раскинувшемуся над стеклянной крышей. Прямо над ними вспыхнула бриллиантами великолепная Северная Корона — казалось, ждала минуты, когда сможет украсить чью-то прекрасную голову.
Давид приподнялся и начал, пуговку за пуговкой, расстегивать черное платье Фьяммы. Когда на ней уже ничего не осталось, Давид положил ее так, чтобы казалось, будто голова ее находится прямо под сверкающей на небе короной. Украсив голову любимой лучшей в мире диадемой, Давид шепотом, обнимая и целуя Фьямму, принялся излагать ей историю прекрасного созвездия. Нежно проводя пальцем по лебединому изгибу ее шеи, он рассказывал, что, если верить мифам Древней Греции, корона эта была подарена дочери критского царя Ариадне, которая не хотела стать женой Диониса, потому что он был смертным. Давид говорил медленно, сопровождая движением пальцев каждое слово, словно хотел спрятать его в каком-нибудь уголке тела Фьяммы, с каждым словом все больше расцветавшего...
Дионис, продолжал Давид, для того чтобы доказать возлюбленной, что он бог, снял с себя корону и забросил ее на небо, где она с тех пор и сияет... Голос Давида становился все тише, а пальцы все нежнее скользили по телу, проникая в самые заветные уголки и наполняя Фьямму блаженством, пока она дослушивала уже на ушко досказываемую историю о том, как Ариадна под конец полюбила Диониса и вышла за него замуж и боги сделали его бессмертным...
Под ласками Давида Фьямма и сама почувствовала себя богиней — рядом с любимым так хорошо мечтается! Во всем, что он делал, Фьямме чудилось волшебство. Потому-то она и боялась встречаться с Давидом — хотела быть подальше от его чар, пусть даже эти чары возносили ее на небеса. Рядом с Давидом Пьедрой Фьямма иногда испытывала страх — ей казалось, что она теряет земную опору. А ведь даже птицы отдыхают от полетов, опускаясь на твердую землю. Вечно лететь невозможно, и потому ей было трудно с Давидом: он заставлял ее летать, отрываясь от повседневности.
А между тем глаза Давида смотрели на нее так, что она забыла даже свое имя. Он накручивал на пальцы ее разбросанные по подушке черные локоны, пока ему в голову не пришла идея получше. Он попросил Фьямму лежать, как она лежит, а сам встал и вышел. Через минуту улыбающийся Давид вернулся с целой пригоршней блестящих бабочек. Это были тончайшей работы серебряные бабочки, которых он изготовил для одной задуманной им композиции. Он начал украшать ими волосы Фьяммы. И когда закончил, нежно поцеловал в глаза и назвал принцессой. А потом были самые нежные и самые проникновенные ласки. Казалось, подушки стонали от наслаждения, даже матрац изнемогал от страсти. Когда Давид и Фьямма пришли в себя, была уже полночь.
Мартин вышел из редакции в плохом настроении. День выдался ужасный. Утром, за завтраком, он собирался начать разговор о разводе, но в решающую минуту не смог выдавить из себя ни слова. Тогда он решил ждать, пока Фьямма сама не даст повод каким-нибудь резким словом или замечанием.
Но Фьямма поводов для скандала не давала. Так что Мартину пришлось отправиться на работу, не сделав необходимого шага к свободе, и он всячески ругал себя за слабость и нерешительность.
Плохое настроение, в котором он явился в редакцию, стало причиной того, что он допустил серьезнейшую ошибку: в последней передовице затронул тему адюльтера, прозрачно намекнув на связь директора влиятельнейшего в стране банка с женой конкурента, директора второго по величине банка. Банки готовились к слиянию, и владельцы газеты, ожидавшие от них крупной финансовой поддержки, никак не были заинтересованы в огласке отношений между директорами. Так что Мартина в то же утро вызвал к себе председатель совета директоров газеты "Вердад" и в жестких выражениях обвинил его в намеренном срыве важного делового соглашения. Такого позора Мартин не испытывал за все годы работы. У него было такое выражение лица, что в конце концов председатель совета директоров сам принялся утешать его: похлопал по плечу и велел как можно скорее уладить дело.
После этого Мартин бросил все силы на решение проблемы. И когда он покидал редакцию, печатные станки уже работали вовсю, отмывая типографской краской репутации газеты и пострадавшего директора банка: в следующем номере на первой полосе красовалось набранное крупным жирным шрифтом опровержение.
