Искорка зажмурилась: сейчас сгорит! Вот прямо сейчас. Но ничего не произошло, лишь тепло побежало по жилам, живое, солнечное, радостное тепло, как в начале лета, когда после бури из облаков выглядывает вдруг солнце.
Когда девочка решилась открыть наконец глаза, то не увидела она ни оленя, ни огневихря на своих ладонях. Всё исчезло, развеялось в один миг, пропало, как и не было его никогда.
А тепло осталось.
Две зимы прошло над Искоркою как тяжкий сон, вот только не помнила она, когда заснула и засыпала ли, скорее, живой прямо в могилу спустилась… Тёткины дочери у зеркал охорашивались, о женихах мечтали, к смотринам готовились, а неродная тяжёлую работу по дому на себе тянула, и было той работы столько, что спина к земле вечерами сама гнулась. Двор вымети. Скотину обиходь. Огороды опять же, их полоть-поливать надо. Ладони что лосиные копыта стали, жёсткие, в мозолях и шрамах, коса под солнцем до рыжины выгорела.
Один раз показался волшебный олень, одарил огнём, что в сердце жил теперь — хоть бы еще один раз увидеть! Полюбоваться да слова найти нужные, заветные, судьбу о колено переломить, как ломается в руках сухая палка. Но нет, сколько ни ходила Искорка в лес, как ни звала своё счастье, не откликалось оно. Да и то, две зимы с тех пор прошло как тяжкий сон, и было ли чудо? Не сама ли придумала себе, замерзая насмерть? Спасли охотники, идущие мимо, так лучше бы и не спасали!
Болото начиналось за кривыми чахлыми деревцами, тёмная вода выпускала на воздух пузыри, и они лопались, распространяя в воздухе удушающий смрад. Но здесь хорошо родила ягода, зимой придававшая бодрости тоскующим по летнему солнцу душам… И Искорка собирала оранжевые жёлтые шарики в короб, а болотные чёрные аги перекликались между собою тоскующими голосами.
Даже небо оставалось здесь блёклым, и редкие пряди тумана отсвечивали тусклою серостью. Горе неразумному, не ведая троп, сунувшемуся в болото! Но Искорка любила гиблое это место, сама не понимая толком, почему. Не слышала она здесь визгливого голоса тётки Любочады, не лупила по плечам и спине ненавистная тёткина палка. И можно было присесть на обомшелую корягу, слушать тишину, покуда не зазвенит она в ушах агачьим граем и смотреть на дневные звёзды, пробивавшиеся сквозь небесную хмарь.
Искорке казалось, болото любит в ответ её тоже. Ни разу не соскользнула нога на неверной кочке, всегда под ноги стелилась тропинка, и самые ягодные кусты будто сами шли в руки. Никто не приносил столько добычи, как Искорка. А кое-кто оставлял в зыбучей топи не только сапоги, но, бывало и такое, собственную глупую жизнь.
Искорка сидела на бревне, уронив уставшие руки на колени, и ни о чём не думала. Пятнадцатое лето валилось за плечи, и доброго слова о нём было не найти. Может, остаться здесь? Шагнуть с кочки в чёрную гнилую воду, призвать ходящего-в-ночи и оставить тело на прокорм мокрицам да пиявкам. Там, за гранью, всяко не будет ни тётки, ни её палки, ни противных кикимор, которых заставляли называть милыми сестрицами.
Холёные, алощёкие, с ухоженными косами они не были милыми, ничуть. Красотою сестрицы удались в бабушку, которая, как говорили, не чуралась вещего слова, а более ничем. Доброй души на ярмарке не прикупишь, а когда из глаз смотрит угрюмая злоба, не спасает даже воспетый в песнях захожих менестрелей васильковый цвет. То-то не возжелала старая ни одной из внучек передать из подола в подол наследную силу, унесла с собой за окоём, не догонишь и силою не отберёшь.
Возвращаться в селение до того не хотелось, что ноги сами примерзали к влажной земле. В Медоварах чужих не жалуют. И если живёт в чьём дворе сирота навроде Искорки, так и у той жизнь не мёд и не сахар. Тяжёлый труд, недетские мозоли на детских руках, коротенькая, как посвист прыгающей рыбки жизнь. То в Искорке огневихрь две зимы назад поселился, что до сих пор не замёрзла она, в морозы в сенях ночуя, и не околела в полях на общинной работе и в лесу не сгинула, да и болото её за свою принимало.
А сказки просила душа, о сказке мечтала со всей неистовой верой юности. Чтобы вдруг! Улететь на сказочном крыле прямо в Золотые Врата, ведущие к вир-раю, и никогда-никогда не обернуться, никогда не вернуться назад…
Тихий вздох донёсся слева, из-за поросшей жёсткой болотной травой кочки. И ещё один раз. И ещё. Искорка испугалась поначалу, слишком уж вздох похож был на человеческий, вдруг там злой разбойник… но злые разбойники вздыхают не так. Они наваливаются ордой и убивают, а над женщинами и детьми жестоко глумятся. И не бывает такого, чтобы разбойник бродил по лесу один.
Искорка осторожно подошла, пролезла, пригнувшись, под корявыми ветвями болотной ясеневки, и ахнула: перед нею лежал сказочный зверь из давней зимы.
