Белоснежная шерсть свалялась и заляпана была грязью, на задних ноге зияли рваные раны, будто рвали ту ногу злые псы ящероголовые, а в почти угасшем взгляде стыли мука и боль. Но это был он, именно он и никакой другой, зверь из дар-рая, подаривший когда-то маленький огненный вихрь почти замёрзшей девчонке, и горячий тот вихорёк грел по сей день, не давая сгинуть даже тогда, когда гибель подступала ближе вытянутой руки.
Псов с ящеровой головой Искорка видела: зимой тревожили они поселения, и приносили охотники их туши, распяленные между двух жердин. Страшны их зубы, размером в добрый локоть! А кожа что каменная, хороши из такой кожи сапоги — в дождь не промокают, в мороз ноге тепло в них, как в летний день…
Говорили люди, владетель Старолесья держит таких на цепи и на охоту любит ходить с ними. А то ещё про владетеля говорили, что глаз у него черён да дурен, на что ни глянет, всё вянет, и Искорка верила. Наместники владетеля каждую осень наезжали за данью, и каков был их господин, если сами они страшны и жестоки без меры.
И так еще говорили люди, голоса свои понижая, будто пробавляется владетель колдовством, злым и чёрным, способен агой болотной оборачиваться и пятиглавым гадом подземным, всё потому, что подменили его ещё во чреве матери злые огненные ветры Старой Земли. Но зовёт себя старолесский владетель потомком Светозарного, чью кровь негоже разбавлять с тёмной кровью простого люда. Однако целомудрие блюсти не способен и горе женщинам, понесшим во чреве своём дитя владетельское. Страшна их участь, смотреть, как ящероголовые псы радуются нежной плоти новорождённых младенцев, а потом лететь вниз головой со скалы в Дымную Пропасть.
Хоть бы извёл кто нечестивца, ясный свет позорящего!
Но не торопился мир рождать таких храбрецов и древний предел Старолесья стонал под гнётом недостойного своего правителя…
Кремень-дерево зовётся так по тому, что не могут спалить его огневихри, как бы ни старались они уничтожить живую древесную душу. Только кремень-древа выжили в Старом Лесу после того, как застыло нерушимыми гранитными волнами Каменное Море, и впервые ветра принесли от него свирепый колдовской огонь.
Под одним таким деревом звенел, прыгая по выступившим из тверди земной белым камням, ручей, и со временем пробьёт вода здесь добрый овраг, а пока под подмытыми и одревесневшеми на воздухе корнями достаточно было места, чтобы укрыть раненого так, чтобы не сразу заметили его мимохожие люди. На песчаную почву положила Искорка старые овчины, тайком забрав их из сарая, где ночевала круглый год, от зимы до лета. Никому те овчины не нужны были, и тётка о них наверняка сама давно уже забыла. От болота олень, собрав остатки мужества, добрался до укромного места сам, но уж здесь свалило его в лихорадке… вот ведь, и звери, бывает, мечутся в беспамятстве, даже такие волшебные, как этот!
Промыла Искорка раны, насколько могла, приложила к ним целебные листья подорожной лилии, привила сухой чистой ветошью, а больше ничего сделать уже не могла. Раны либо затянутся сами, либо еще сильнее разгонят лихорадку, и сожрёт она волшебного зверя, оставит от него лишьгору остывающей плоти.
Молоком, с большой осторожностью взятым из погреба, отпаивала Искорка оленя, и тот пил через силу, закрывая глаза от боли. Ах, отдать бы ему тот зимний огневихрь, чтобы помог бороться против ран и болезни, выжить помог бы, и выстоять! Своего-то огня в могучем звере не осталось вовсе. Не плясали искры в свалявшейся гриве, не горел неистовым пламенем угасающий взгляд!
Но не умела Искорка сделать этого, и лишь на то надеялась, что тепло её ладоней разгонит висящий над колдовской душою мрак.
Одного лишь боялась девушка: проследят за ней соседи добрые, да и доложат тётке. Досужим языкам попусту шлёпать, что сладкоежке туес мёда в руки взять, — по своей воле не остановятся! И потому хоронилась она, как могла, и не для себя, велика ли обида ещё раз получить палкою, если палкам тем после смерти отца счёт давно уже потерян?
Одно радовало: на волшебном звере и раны заживали волшебно быстро. На третий день он уже сам поднялся, стоял, привалившись боком к стволу дерева, вот не скажешь, что не так уж давно совсем умирал! Глаз разве что закрылся навечно, не сумела Искорка спасти его, не было у неё для того ни умений, ни знания, а к знахарке Горячих Ключей обращаться девушка побоялась. В Медоварах-то своей ведающей не было с тех пор, как ушла за окоём бабушка Весенья, никому не передав своей силы.
Так что быть оленю теперь Одноглазым и как бы еще не Хромым впридачу. Но Искорка продолжала поить раненого молоком, крепко надеясь на то, что тётка не заметит пока пропажи: полон был холодный погреб, где на дне лежал лёд, с речки Змеевки вырубленный еще зимою. На торг в Горячие Ключи везти запечатанные горшки еще очень не скоро.
