А лето звенело по лесу птичьими трелями, и хоронились среди опушившихся кустов ясень-дерева влюблённые; так наткнулась однажды Искорка на сестрицу милую старшенькую, что миловалась та с сыном рыболова и под поцелуями славного парня потеряла не только голову, но и поясок девичий. Видела Искорка, укрывшись в зарослях, и то, что видеть нельзя вообще никому, побоялась сразу уйти, а потом уже шевелиться поздно стало. Нет ума у девки и не будет уже, не в рыбацкую ведь семью её сговаривали, как на свадебное ложе взойдёт нецелою?
Но то, рассудила Искорка, не её дело и не её беда.
Другим вечером услышала Искорка не для её ушей назначенное.
— Слышь, Любочада, — говорила тётке соседка, в ответ на жалобу, что неродная ест как не в себя, сплошное расстройство, глаза бы не смотрели, — отдай-ка замуж её! Да в Горячие Ключи — С глаз долой, из сердца вон.
— Замуж! — зло отвечала тётка, стуча по каменной дорожке своею палкой. — Да кто польстится-то, лицом черна, руки в саже, из тела — сплошные кости!
— Кормила бы лучше, глядишь, на костях мяско бы и наросло.
Заряна, узнала Искорка говорящую, через два дома напротив живёт и зла сироте не чинила никогда, хлебом иногда дарила, да иногда на тот хлеб клала птичью косточку с остатками мяса…
— Кормить ту утробу ненасытную! Себе бери да корми вдосталь. Не хочешь? То и не попрекай тогда.
— Муж пусть кормит тогда уже.
— А приданое? Где приданое взять? От Яснотки да Горчинки своих оторвать прикажешь, соседушка?
— Да есть ведь у неё приданое, Любочадушка. Сундучок её матери работы закатных гор мастеров. Ведь стоит же на месте тот сундук, почтенная? Не пропит, не проеден?
Ответа тётки Искорка не услышала: в ушах зашумело, на глаза темнота напала. Опёрлась плечом о деревянную стену сарая, мало вниз не сползла, до того ослабели коленки. Вспомнила тот сундучок, размером локоть да на поллоктя, с диковинно кованной крышкой, отец когда-то показывал малой дочке, и плакал по любимой, её вспоминая…
Есть у Искорки приданое! Есть.
Только как с вопросами к тётке подступишься? Убьёт ведь сразу своей палкою!
Наутро застала сестрица Искорку в погребе, когда та молоко брала для оленя волшебного:
— А вот матушке расскажу!
— Так и я расскажу твоей матушке, — ответила на то Искорка, — про сына рыбака, что поясок тебе развязал да живот твой белый ладонями гладил-нахваливал…
Полыхнули глаза сестрицы злостью, за малым огневихрь чёрный не порождая, но смолчала она, потому что ответить оказалось нечем. Молоко, без спросу взятое, и девичья честь, под кустом оброненная — разные повинности, как есть, разные.
Торопилась Искорка в лес, к волшебному зверю, её любовью на ноги вставшему, и понимала, что сегодня в последний раз увидит его. Уходить ему надо, пусть и раны не до конца сошли, ведь сестрица милая не уймётся, проследит сама или попросит кого, а там и убыток в погребе обнаружится.
А вот как придут с железом острым мужчины к роднику ключевому за добычею — ради шкуры красивой, рогов той редкой масти, что зовётся яшмовой, да мяса, которым все Медовары дня три кормить можно, и на четвёртый ещё останется! Страх щекотал Искорке пятки, да что там, ужас! Убьют её зверя, и жить станет незачем: не уберегла.
… Он всё понимал. В последний раз пил из чаши густую белую жидкость, в последний раз положил Искорке на плечо благородную голову. Огневихри пробегали по шерсти его, слабые, маленькие, но живые, и сам олень уже не умирал от ран, разве что глазом смотрел только одним да ногу заднюю беречь ему пока приходилось.
Искорка не просила его: меня забери с собою. Хотя криком душа её кричала, ушла бы ведь, не оглядываясь! В никуда, в дебри лесные, в закатные горы, да хотя бы и в Каменное Море, в самое пекло его, огневихрям тамошним навстречу! Не звал её за собой волшебный зверь, потому, наверное, что сам на ногах не сказать, чтобы твёрдо держался. А может, и ему была Искорка обузой, как знать! Несмотря на то, что выхаживала столько дней, себя забывая.
Туман потёк сквозь стволы деревьев, молочный, с огненными просверками между прядями. Вступил олень в тот туман, и пошёл, хромая, не оконченной битве своей навстречу. Искорка смотрела вслед, обхватив себя руками и всё ждала, обернётся он или канет безвозвратно, оставляя после себя тоску неизбывную.
Олень не обернулся.
Канул в тумане бесследно, а когда туман рассеялся, даже следа копыт не осталось на песке да траве, сквозь песок пробившейся.
Ушёл, и хоть в реку теперь с головой.
Не вернётся ведь больше.
Никогда.
К исходу лета колдун пришёл в Медовары, поставил дом себе у подножия Каменного Моря, там, где падало небо в узкое озеро под пёстрой гранитной волной. Поговаривали, будто колдун остановил огневихри в соседнем селении, в Горячих Ключах, не подпустил их к домам, прогнал с огородов и общинного поля, но тамошние жители чем-то обидели своего избавителя, и ушёл он от них. Не испепелил, как следовало ожидать, а просто ушёл.
