Алеша приехал к нему первым автобусом из Орла и, ничего толком не объяснив, попросился пожить пару дней. Сергей Сергеевич понял, что неладно на душе у парня. Он накормил мальчика и уложил спать на горячей русской печи, что чудом сохранилась в доме. Примерно к обеду Алеша проснулся и сразу же сказал дедушке Сереже, что в Орел больше не вернется, так как не хочет видеть «этого изменника», своего бывшего отца. Он так и заявил «бывшего», на что Сергей Сергеевич, подумав, ответил ему историей своей неудавшейся жизни.
Алеша очень серьезно выслушал грустный рассказ взрослого, уже довольно старого человека, а в душе его в это время что-то оттаивало, и он уже не только понимал отца, но и полностью принял его сторону. Правда, при этом Алеша еще не решил, как же ему вести себя с матерью, но мальчишеским сердцем почувствовал, что с любовью шутить нельзя, и заставить человека отказаться от своей любви даже, может быть, хуже, чем лишить его жизни.
Так сказал ему дедушка Сережа, бережно гладя рукой довоенную фотографию, с которой нежно улыбалась молоденькая девушка в белом берете и лучистыми глазами смотрела не в объектив фотоаппарата, а просто в сердце старого учителя.
Лина Воронцова погибла в первый месяц Отечественной войны в никогда не знавшем бомбежек Свердловске. Погибла не от голода и холода. Она умерла на второй день после того, как получила письмо от своего любимого Сереженьки. Он написал, что не может жениться на Лине, потому что у него появилась возможность теперь заняться научными разработками состава танковой брони, так необходимой для фронта, для Советской Армии. И поэтому он вместе с семьей своего научного руководителя Ильи Семеновича Морозова уезжает в Новосибирск.
Лина знала, что дочь Ильи Семеновича, Наташа, давно сохнет по красавцу Сергею Долинину. И поэтому она сразу поняла, что скрывается за фразой: «Я освобождаю тебя и себя от слов, которые могли связать наши судьбы в одну».
И Лина, маленькая хрупкая Лина, не смогла пережить предательства. Она просто взяла и умерла.
Только несколько лет спустя, уже будучи разведенным с Наташей Морозовой, Сергей Сергеевич от сестры Лины узнал, что у нее был врожденный порок сердца.
Больше он никогда никого не полюбил. Так и жил один, без жены, без детей, в старом домике в российской глуши — человек, ради карьеры предавший свою любовь.
— И вот к концу жизни я остался, как старик из пушкинской сказки, у разбитого корыта, — говорил Алеше дед, поглаживая рукой старую фотографию, на которую нет-нет да и скатывалась скупая мужская слеза.
И когда, вернувшись в Орел, Алеша узнал, что у Лидии Петровны тоже больное сердце, он вызвал на улицу отца и, глядя в лицо Павлу Ивановичу своими огромными карими глазами, сказал ему:
— Папа! Мы все тебя очень любим! Но если ты действительно не можешь жить без Лидии Петровны — уходи к ней! Побереги ее сердце! А я буду беречь сердце мамы и Алины, — а потом совсем по-детски разревелся, уткнувшись лицом в отцовскую грудь.
Лидия Петровна умерла через десять дней от диабетической комы после очередного грозного дочкиного письма, написанного в ультимативной форме и запрещающего ей даже думать «об этом аферисте». Татьяна не останавливалась ни перед какими эпитетами. Главная цель ее посланий была образумить «сдуревшую на старости лет» сорокапятилетнюю вдову генерала Сергея Афанасьевича Орлова.
«… Помни, что ты — старая больная женщина! Тебе о лекарствах надо думать, а не о мужиках. У тебя есть дочь и память о моем отце, твоем муже. Живи и помни! Если сделаешь по-своему — прокляну! — и размашистая дочерняя подпись внизу листа: — Любящая тебя безумно твоя дочь Татьяна».
Лидию Петровну нашли соседи в пустой квартире неделю спустя, с письмом дочери, прижатом к остановившемуся сердцу.
Узнав о несчастье, Павел Иванович замолк и до конца своих дней объяснялся с окружающими только односложными предложениями.
Таня Орлова, похоронив мать и распродав свое генеральское наследство, навсегда покинула родной город, чтобы вспоминать о нем только при случайных встречах с земляками, которые все реже и реже теперь бывали у нее в Москве…
Однажды перед летней сессией, когда Алина, заваленная конспектами, готовилась к экзамену по философии, в дверь ее комнаты громко постучали.
На пороге, обхватив обеими руками пакеты со снедью, стоял улыбающийся Вадик.
— Ну, подружка, бросай свои книжки, сейчас я буду кормить твой истощенный наукой мозг и желудок, — весело говорил он, одной рукой сдвинув гору конспектов подальше к краю, а другой бережно опуская свертки на освободившуюся часть стола.
— Вади, но я завтра сдаю, а выучена только половина этого талмуда, — Алина с ненавистью ткнула пальцем в учебник.
— А тебе и не нужно больше учить, — со знанием дела заявил Ефремов.
— Это еще почему? — девушка удивленно вскинула брови.
— А потому, моя дорогая, что если ты сдашь философию, к этому предмету следует подходить философски.
— Интересно, в чем это выражается? — спросила Алина с легкой иронией.
— А вот в чем. Ты говоришь, что уже вызубрила половину учебника. Так?
