Я была готова к отъезду, как только получу разрешение. Мне не понадобилось заказывать контейнер для перевозки моих вещей в Германию, как предполагал Йенс: весь мой скромный гардероб уместился в одной дорожной сумке. Я взяла с собой только самое лучшее. Все остальное, по моему мнению, можно было приобрести потом в Германии. Кроме того, я должна была вернуться летом в Россию на несколько месяцев, чтобы вместе с сыном ехать поступать в университет в Москву, поэтому зимний гардероб я оставила дома для следующей поездки.
Перед самым отъездом случилось непредвиденное. У меня воспалился зуб. Причём одним визитом к стоматологу дело не обошлось. Лечение затянулось на полторы недели. Пришлось несколько раз перелечивать каналы, колоть антибиотики и ходить на физиопроцедуры. Билет в Германию, купленный сразу после получения визы, я была вынуждена обменять на другое время. Поездка в Германию вместо конца февраля была перенесена на начало марта. Йенс пришел в бешенство. Меня поразило то, что вместо сочувствия моей проблеме и элементарного пожелания скорейшего выздоровления, этот человек, якобы любивший меня, со злостью накинулся на меня с обвинениями в затягивании сроков и потере денег. «Вы можете вылечить ваш зуб и в Германии», – утверждал он, настаивая на том, чтобы я летела к нему с флюсом и не меняла первоначальный билет. Я была уверена, что это всего лишь слова и реальной помощи я в Германии не получу. Во-первых, моя страховка для путешествий покрывала только экстренные медицинские услуги, а во-вторых, я читала, что в Германии услуги стоматолога очень дорогие, и по полису самое большое, на что я могу рассчитывать с моим проблемным зубом, – это на то, что его просто удалят. Лечить каналы и глубокое воспаление мне бы никто не стал, хотя Йенс утверждал обратное. Когда я приехала в Германию, я убедилась, насколько я была права, не послушавшись моего мужа. Даже с элементарным бронхитом, который я заработала там после простуды, я не могла получить медицинской помощи по моей русской страховке. В кабинете врача нам заявили, что я «приват-пациент» и за меня надо платить деньги, чего Йенс, конечно, категорически не стал делать. А настоящую немецкую страховку я получила, кстати, только спустя три месяца после пребывания в стране.
Наконец, проблема с зубом была решена, и я отправилась в Германию. Это было 7 марта. Женский день 8 марта я должна была встретить уже в Бад Бодентайхе, принимая подарки и поздравления от моих немецких мужчин, которые меня уже заждались.
В аэропорту меня снова встречали в том же составе, что и в первый раз: Йенс и Удо. Только теперь мы добирались до дома не на машине, а на электричке. В России уже началась весна, поэтому я оделась довольно легко – в куртку и ботинки. Здесь же до сих пор лежал снег, и я пожалела о том, что не взяла хотя бы сапоги. В окно электрички я смотрела на унылый мелькающий за окном пейзаж и совершенно не чувствовала радости от того, что я снова вернулась. Не знаю почему. Может быть, моя интуиция уже подсказывала, что меня ничего хорошего тут не ждёт. Хотя никаких внешних признаков для беспокойства не было: Йенс и Удо были приветливы, а Йенс даже счастлив, во всяком случае радостно возбуждён. Все шло по плану. Вечером следующего дня в качестве подарка должен был прийти Карстен. Но мне было так тоскливо, и я спрашивала себя всю дорогу: зачем я еду сюда? Смогу ли я тут жить?
На следующее утро Йенс отвел меня в ратушу, где находилась мэрия, и прописал меня у себя. Это было необходимо для того, чтобы я имела статус официального пребывания в Германии. Отныне в наш почтовый ящик стали приходить письма для «фрау Авериной», и почтальон повесил табличку на ящике: фамилия моего мужа и через косую черту моя.
Я не меняла фамилию при вступлении в брак с Йенсом чисто из практических соображений. Смена фамилии потребовала бы обмена паспортов русского и заграничного и повлекла бы за собой ещё кучу дополнительной бумажной волокиты, что ещё больше затянуло бы процесс моего возвращения в Германию. Это не входило ни в мои планы, ни в планы Йенса, ни в планы Карстена. Поэтому решили оставить все, как есть.
Вечером примчался Карстен, и мы не могли оторваться друг от друга. Он постоянно шептал мне на ухо по-немецки «ишь либе дишь» и по-русски (видимо, выучил специально для меня) «я льюблью тьебья», порывисто сжимал меня в объятиях и не отводил от меня глаз, впрочем, как и я от него. Нам даже было позволено заняться любовью наедине в спальне, после чего Карстен воскликнул восторженно, сжимая мою грудь: «Ты моя! И это все моё!» Это было даже лучше, чем в ноябре. Все мои сомнения развеялись, я была счастлива. Полностью и бесповоротно. Как никогда в жизни. И я была уверена, что теперь так будет всегда. Я вытащила счастливый лотерейный билет.
Через всю правую грудь Карстена от подмышек до середины проходил шрам. Когда я увидела его впервые, я поинтересовалась, что это такое.